10 секунд до рассвета.

Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои. Многократно омой меня от беззакония моего; и от греха моего очисти меня. Ибо беззакония мои я сознаю, и грех мой всегда предо мною. Псалом 50.

Андрей спит. Пока я собираюсь на работу, ласково бужу его по утрам. Но он отталкивает мою руку, зарывается в одеяло и нежится в теплой постельке. Он ребенок, которого лишили детства. Я лишил. Его волосы рыжим пламенем рассыпаны по подушке. Тонкие, костлявые руки обвивают одеяло, комкают его. Губы шевелятся, он что-то бормочет во сне. Он совершенно не соответствует своему возрасту. На вид ему не дашь больше двадцати пяти. И то это от силы. Я не мог поверить, что ему уже тридцать. Глубины его характера были неизвестны мне. Как бы я его ни уважал, но страх к нему испытывал. Мне пришлось убрать все ножи с кухни, желательно куда подальше. Но он все равно находил их. Правда, он не запускал их в меня, а использовал по назначению. Например, резал морковь для супа. Каждый вечер меня ждали вкусности. Давно я для себя ничего не готовил, а тут… Туманов говорил со мной каждый вечер. Порой приходил ко мне по ночам, садился на край постели и смотрел. Смотрел. Смотрел. Я делал вид, что сплю. Отворачивался на бок, зажмуривал глаза посильнее. Мне казалось, что он уходил к себе. Но когда я открывал глаза, оказывалось, что он лежал прямо напротив меня и буравил взглядом. От него исходил мертвенный холод. Во что бы я его ни кутал, сколько бы у камина мы ни сидели, он все равно был холоден, как лед. Некоторые ночи мы проводили вместе. Он звал смотреть на звезды, говоря, что в камере не было такой возможности, а за свою жизнь на ночное небо так и не удалось полюбоваться. — Вся жизнь впереди, — отшучивался я, запуская пальцы в его волосы. — У кого как, — отзывался он, холодными пальцами касаясь моего запястья. На моих глазах Андрей практически не ел. Он только смотрел на то, как ем я. Но я полностью доверял ему, зная, что он и не предполагает, что человек, испортивший его жизнь — это я. Сегодня суббота. По воскресеньям я хожу в церковь. Завтра обязательно возьму с собой Андрея. Хотя толком и не знаю, согласится ли он на эту поездку… После того злосчастного вечера я бросил пить, взялся за учебу и стал посещать церковь каждое воскресенье. Не могу сказать, что родители у меня верующие. По крайней мере, отец точно атеист. Но это не останавливало меня. Внутренний голос приказал раскаяться. — Батюшка, — говорил я, сидя напротив святого отца, — грешен я. — Покайся, сын мой, — сказал он. На тот момент он стал единственным, кому я смог открыть свою тайну. Он не прогнал меня, не осудил. Выслушав меня, он прочел молитву, якобы отпуская мне грехи. Затем, немного посидев, добавил: — Бог простит. Смотри, чтобы он тебя простил. Но встретиться с Андреем у меня больше не было возможности. И он меня не простил. Да и сейчас не простит. Выходные у меня забиты до отказа. В воскресенье поход в церковь, а сегодня — в клуб. Нет, я не о том клубе, где танцуют продажные девушки, отчаявшиеся женщины и старые ловеласы. Того места, куда хожу я, обычные люди, как правило, сторонятся. Здесь, в небольшом подвальном помещении собираются несчастные, отчаявшиеся в жизни персоны. Мы сидим на маленьких стульях. В центре нас стоит психолог. Понятное дело, что я умнее его и квалифицированнее в сто раз. Но его разговоры, его поддержка и его советы превосходят меня. В этом клубе около десяти человек. В основном это мужчины, которые спились и потеряли все свое достояние, либо женщины, отчаявшиеся выйти замуж. — Добрый день, — после этих слов мы садимся. Каждый занимает свое привычное место. Я сижу у окна. Но не пялюсь в него каждые три секунды. Точнее, я прошу открыть его, дать мне подышать свежим воздухом сразу после того, как в наш клуб вступает новый «утопающий». Алексей (так зовут нашего психолога) предлагает сегодня послушать мою историю. За эти два визита все высказались, кроме меня. — Нет, я не хочу об этом говорить, - бурчу я, вспоминая, как на прошлой неделе Анна рассказывала о смерти мужа в Афганистане. — Вам плохо? — Алексей садится рядом со мной. Здесь можно касаться друг друга. Если к тебе подсядет парень, возьмет тебя за руку и заплачет, то не стоит думать, что он гей. Просто ему плохо. Он нуждается в человеческом тепле. В жизни нельзя просто так подойти к незнакомцу, взять его за руку, сказать, что тебя тревожит. Ведь тебя посчитают ненормальным! — Да, мне нехорошо, — замечаю я. Он берет меня за руку, переплетает наши пальцы, заглядывает мне в глаза и строго смотрит, пытаясь этим взглядом покопаться внутри меня. Мне знаком этот прием. Я просто блокирую все его действия, закрывая глаза: — Солнце светит, — вру я, не желая смотреть на него. — Что Вас тревожит? — вежливо спрашивает он. Но я, убирая свою руку, всячески пытаюсь закрыться, заранее зная, что Алексей попытается меня разговорить. В этом я делаю ошибку. — У меня свои проблемы, — если тут просто посидеть, помолчать, то есть возможность, что тебя не спросят, и ты не будешь отвечать о наболевшем. Все просто подумают, что тебе настолько плохо, что жить противно… — Вам станет легче. Возможно, если Вы выговоритесь нам, то мы сможем оказать помощь. Хотя бы моральную, — его горячая ладонь согревает, ложится на мое плечо. Я знаю все эти приемы. Он еще новичок, но то, что он делает — идет от самого сердца. Никогда не приходилось встречать такого искреннего человека. — Вы портили кому-то жизнь? — возглашаю я. Громко, что удивительно даже для меня. — Что Вы имеете в виду? — на меня уставляются все присутствующие здесь люди. Я стараюсь не смотреть на Алексея. Его голубые глаза напомнили мне Туманова. Образ Андрея промелькнул передо мной, я невольно полез в карман. Но остановился, вспоминая, что оставил мобильник дома. Андрей, наверное, спит. Но я чувствую. Чувствую, что он стоит за моей спиной. Это чувство не покидает меня вот уже пять лет. Куда бы я ни шел, где бы ни сидел, чем бы ни занимался — везде за моей спиной кто-то стоит. И дышит. Звук такой знакомый… Вух. Вух. Вух! Похоже на сердцебиение Туманова. И сейчас, находясь с Андреем, я чувствую это присутствие не за спиной, а уже перед собой. Андрей преследовал меня все эти годы. — Знаете, мы один раз с друзьями, — начинаю я, но тут же прерываюсь. Я чувствую, что кто-то кладет мне на плечи ледяные руки. Я оборачиваюсь. Никого. — Продолжайте, мы все свои, — просит Алексей. Но этот груз на моих плечах меня не покидает. Чувствую, как пальцы сжимаются, и что-то дышит мне в ухо. Если я обернусь, то ничего не увижу. Но я чувствую всем своим телом, как что-то холодное прошлось по моей шее. Сглатываю: — Я не могу. Простите. — Покайся. Душа обретет прощение, — слышу легкий, немного отдаленный шепот. Мне кажется, что я сейчас нахожусь в ледяной камере, закрытый от всего мира. Стены тут прозрачные, а значит, я имею способность видеть все происходящее. Так или иначе, в этой камере я не один. Голос говорящего разносится по этой камере, ударяется о стены, отталкивается и острыми копьями врезается в мое тело, пронзая каждую клеточку. Я корчусь. Алексей быстро хватает со стола стакан воды и дает мне. — Ты будешь проклят. Ты обречен на одиночество, — снова звучит этот голос. Я весь натягиваюсь, как струна. Голос говорящего ударяется вновь о стены, отражается тонкими копьями и рубит меня, натянутую струну, пополам. Я отталкиваю стакан. Тот падает вниз. Медленно и громко разбивается. — Ты так же разбил мою жизнь, — в голове этот голос. Он уже проник в меня. Лед начинает двигаться со стен камеры, в которой я заточен. Сползает на пол, ко мне, обхватывает ноги и начинает покрывать тонкой коркой льда мое тело. — Александр, — меня хватает горячая рука. Вырывает из этой камеры. Лед рушится, разбивается на сотню осколков. Я возвращаюсь в реальный мир. Холодные руки убирают с моих плеч. — Простите, — я закрываю лицо руками. Часы пробивают полдень. — На этом, думаю, мы можем закончить, — Алексей хлопает в ладоши. Все поднимаются, начинают расходиться. Я сижу. В комнате остаемся только он, я и какая-то девушка. — Вы что-то хотели? — к ней обращается психолог. — Да, но это, скорее всего, — она мнется. Поднимается с места и подходит ко мне, протягивая длинную, тонкую руку. — Саш, не узнал? Я вглядываюсь в ее лицо. Красивое. Бесподобное! Длинные волосы вьются, прикрывают тонкую шею, ложатся на пышную грудь. — М? — не могу ее вспомнить. — Лорин, ты меня не помнишь? — она улыбается. И в этой улыбке я узнаю... — Марина? Маринка? Ты! Ты же в школе с Максом встречалась! — Я, Саш, я. И замуж за него хотела, — я поднимаюсь. Остатки льда исчезают. Лучики солнца врываются в мою жизнь. — Моя работа на сегодня закончена, — Алексей кланяется нам, вежливо просит покинуть помещение. Сегодня у него еще несколько посетителей. Мы с Мариной выходим на улицу. — Как же там Макс? Ты не знаешь? — я иду с ней рядом, неспособный налюбоваться на ее ослепительную красоту. — Он у нас теперь большая шишка. От папочки достался завод. Теперь самый богатый человек в городе, — я смеюсь, вспоминая Макса. Ловеласа и оболтуса. — Женился? — Нет. По сей день гуляет, — она грустно улыбается, — уехал за границу. На лечение. — Чем-то болен? Что же с ним? — встревоженно спрашиваю я, заходя вместе с ней в магазин. — Да галлюцинации были. Говорили, мол, видел кого-то постоянно. Я широко раскрываю глаза: — Кого? — Саш, даже не знаю, — она смотрит на полочку со сладостями. — Знакомая говорила, что какого-то паренька видел. Куда ни поедет, везде он мелькал. Довел этот парень его. Макс чуть с крыши не спрыгнул, — она жмурится. — Сильные у него были галлюцинации. С другой стороны… кто знает, может, один из его бывших был. Просто преследовал. Сам помнишь, Макс у нас… С кем бы ни спать. — Помню, — чешу затылок и смотрю за тем, как она покупает конфеты. — А Ванька? Он же с твоей подругой мутил… — Спал. Просто спал с ней. Она, кстати, сейчас спилась. Я вовремя с ней дружбу бросила. — А Володька? — Тоже по больницам ходит. Недавно приглашал в гости. Не пошла. Рассказывал мне, как всех психологов города обошел. Никто не помогает. — А что с ним? — мы вышли из магазина. Я сам не заметил, как взял ее под руку. Она ничуть не сопротивлялась. — Голоса слышит. И кажется, как будто на него постоянно кто-то сзади смотрит. Я замер. Она тоже остановилась, повернулась ко мне. — А знаешь, Марин, я тоже, кажется, нездоров. — Это и понятно. Сюда просто так не приходят, — она кивает, намекая на этот клуб. — Сама что сюда пришла? — я подхожу к ней. Уже не беру под руку, просто иду рядом. — Я забеременела от Макса. Тот, сам знаешь, устроил скандал и тут же меня кинул. — Аборт? — перебиваю ее, зная заранее, чем кончаются подобные истории. — Теперь не могу иметь детей. Недавно с одним парнем встречалась. Предложение даже сделал. Как узнал, что я бесплодна, так сразу сбежал, — мы подходим к остановке. Марина заканчивает свой рассказ. Внутри у меня все сжимается… А перед глазами снова мелькает образ Андрея. Кажется, я по нему соскучился. В это время рыжик уже просыпается. Идет чинить старую технику в доме или просто готовит мне обед. Я с ним беседую на различные темы. И сейчас, оторвавшись от него на какое-то время, я начинаю тосковать. Я обмениваюсь с Мариной номерами телефонов. Свою историю я ей так и не рассказываю. Но голос меня покидает. Хотя я отчетливо знаю, что он находится рядом, просто ждет нужного момента, чтобы со мной заговорить… Созваниваемся мы сразу, как только я приезжаю домой. Она предлагает мне сходить как-нибудь в парк, прогуляться и вспомнить школьные годы. Я незамедлительно соглашаюсь. Повесив трубку, я оборачиваюсь. За моей спиной стоит Андрей. — Я думал, что ты на кухне, — я улыбаюсь, делая шаг ему навстречу. — Ничего подобного, — он берет меня за руку. Руки такие же холодные, как и всегда. Но, несмотря на этот холод, я чувствую от него тепло. — Ты какой день не снимаешь свой синий свитер? — говорю я, останавливаясь вместе с ним у входа на кухню. Он замирает, стоит ко мне спиной, не шевелится. Я пытаюсь проделать некоторый эксперимент. Кладу руки ему на плечи. Кладу их медленно, как и сегодня это холодное чудовище, стоящее вечно у меня за спиной, трогало меня. Вух. Вух. Вух! Снова этот звук… Я медленно наклоняюсь к нему, провожу кончиком носа по его волосам. Кажется, что окунаюсь в снег, а не в рыжие пряди носом зарываюсь. Он дергается, но я не отпускаю его, еще крепче сжимая пальцами тонкие плечи. Наклоняю голову в бок, шепчу на ушко, обдавая его горячим воздухом: — Может, тебе одежды прикупить? — Я… мне… и так нравится! — отрезает он и дергается. Вырос. Раньше он был более спокоен, покладист, мягок. Во что я его превратил?.. — Саш, еда стынет, пошли, — он молит, как и тогда молил отпустить. Но сейчас я трезв. И в силу своей трезвости не хочу его отпускать. Нас связало одно несчастье на двоих. Нас связало общее бремя — одиночество. И он, и я обречены прожить в отдельности от других. Такого, как он, молчаливого, закрытого, с тюремным сроком за плечами, с детством без матери, вряд ли кто примет с распростертыми объятиями. И меня, наказанного самим Господом Богом за мое деяние, — оттолкнет любой, кому бы я это ни рассказал. — Саш, — повторяет он, вырываясь из моей цепкой хватки. Я отпускаю его на миг. Он садится на стул, поднимает взгляд на меня. Я тут же опускаюсь перед ним на колени, беру его за руки, подношу их к губам. Этими же губами я припадаю к кистям его рук, нежно целуя их. Он дрожит всем телом. Но я не отпускаю его. Чувствую, как из моих глаз текут слезы. И они тонкими нитями стекают по его рукам. Его пальцы шевелятся, касаются моего лица… Проходят вдаль, забираются в мои волосы. Он сжимает пряди, заставляя как бы взглянуть на него. И я смотрю на него. Не в силах остановить свои слезы. На его лице замер страх. Но чего? Чего он боится? — Прости меня, — в действиях моих нет ничего пошлого. И то, что я испытываю к нему, сильнее любого обычного чувства. Поначалу мной овладевала лишь совесть. Затем бешеной волной меня охватило сострадание. А сейчас я привязался к нему, полюбил, находясь в этой безысходности. Любовь моя не опошляется ни в едином действии. То, что я испытываю к нему, не похоже ни на что. Я не люблю его как парня. Несмотря на мое прошлое деяние, совершенное с ним в пьяном состоянии, я не смею думать о нем в пошлом, непристойном виде. Ни разу не мог я предположить, что он станет моим другом. То, что чувствую я — сильнее меня. Единственное, что я хочу подарить ему, так это заботу и тепло, которое согреет его сердце и руки. — Прости, — повторяю я, заранее зная, что крепко прижму его к себе, как родственную мне душу, самое дорогое существо, которое есть у меня в этой жизни. Мое спасение от вечного одиночества. — За что? — он наклоняется ко мне низко, и я чувствую холодное дыхание. — За что простить? Скажи мне... Покайся, и твоей душе станет легче, — руки Андрея отпускают мои волосы. Эти слова пулей пролетают через мое сердце, ранят грудь. Я отклоняюсь назад. Пол проваливается, и я лечу в адскую бездну. Покайся… Покайся… Не ты ли преследуешь меня?! — Просто прости, — негромко говорю я, кладя голову ему на колени. Так мы сидим довольно долго. Изредка что-то говорим. — Я люблю тебя, — за все это время шепчу я. — Как человека, разумеется. Не думай, Андрей, я не такой… — он перебирает мои черные пряди. — Я дурак, что упустил возможность быть с тобой в хороших отношениях. Я закрываю глаза. Сон накрывает меня. Через пелену этого сна я слышу слова Туманова: — Господь, уйди. Уйди отсюда! Я принял решение… Я должен это сделать.