Легче

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Свет, слишком яркий для воспаленных глаз, раздражающе мигает и немного - чертовски - мешает. Вдох. Выдох. Сидеть на полу неудобно и холодно, стена под спиной противно гладкая, а у неё на операционном столе только что умер человек. Че-ло-век. Чей-то муж - у него, вроде, было кольцо? - и, возможно, отец. Вдох. Выдох. В абсолютной тишине ординаторской сухо щелкает зажигалка. Она почти бросила, но рука привычно-бессмысленно тянется прикрыть огонёк от ветра. Обычно она выходит на улицу, а в клинике курить, вообще-то, запрещено, но сейчас ей на это совершенно на-пле-вать. У неё только что умер человек. Она не успела. Она его убила. Смех, громкий и почти - почти? - безумный, рвет на клочки грудную клетку, и она больше не может, неможетнеможетнеможет и воет, скулит, вздрагивает от сухих рыданий, и это, кажется, уже истерика? Воздух разрывает легкие резким кашлем, скребётся в горле, сгибает в отвратительном спазме и, черт, почему она лежит на полу? Хотя, ей, в общем-то, всё равно. Конец смены был полчаса назад, все разошлись по домам, да и не им стыдить её за слёзы, но рыдать больше не хочется. Хочется спать. Хочется заснуть и не-про-сну-ться. Она рассеянно смотрит на смятую в кулаке сигарету и даже не помнит, доставала ли её вообще. Глаза всё труднее держать открытыми, и мышцы болезненно тянут, но это хорошо, это нормально, она нормальная, она живая. Голова ещё кружится на первых шагах, но тело само помнит привычный путь, дверь-коридор-поворот-дверь. Только на улице она понимает, что не отдала ключи заведующему и даже не переодела больничный халат. Неважно. У неё сегодня умер пациент, в квартире до тошноты пусто и одиноко, но в шкафу есть бутылка коньяка, и она, определенно, напьётся в хлам и завтра не явится на работу. Плевать. Зато она, возможно, забудет весь этот день. А, может, нет. Но ей ведь станет легче? Легче не стало.