Часть 1
11 июля 2017 г., 00:12
Broken Iris - A New Hope
Мне не нужно включать свет, чтобы понять, что он снова здесь. Теперь не прикованный к батарее, не головой в морозильном отделении, не жонглирующий острыми ножами на кухне — ванная, наполненная целиком прохладной водой и украшенная лилиями, а внутри — он. Чертов безрассудный паскудник, что из раза в раз пытается сделать мне откровенную подлянку, испоганив настроение до самого утра одним лишь своим появлением в моей квартире. Запястья в крови, тонких, ровных порезах, как по линейке, и вода понемногу окрашивается в бледно-розовый цвет. Его волосы влажные, завились сильнее, обрамляя еще такое детское лицо, кривая ухмылка, клянусь, на губах играет; пускай я ее не вижу сейчас, но прекрасно знаю, что она есть. И карие глаза лихорадочно блестят в полумраке, обращаясь к свету, что выскользнул из-за приоткрытой двери вслед за мной. Осаму Дазай, четырнадцать лет, любитель портить настроение своими попытками испробовать на себе всевозможные способы лишения жизни. От одного его имени невольно бросает в дрожь, потому что ты следом за его именем вспоминаешь абсолютно пустые, стеклянные глаза, не способные приобретать какого-либо иного, живого оттенка. Он словно давным-давно уже мертв, утратил смысл собственной жизни, еще не родившись, и теперь лишь бесплотным призраком блуждает в поисках попытки вернуться обратно, ни во что. — Чуя, — как иглами по доске, мурашки по бледной коже забегают под закатанные рукава рубашки, до чего омерзительно, — я уже заждался тебя. Мне надоело тут сидеть, помоги. Не имею и малейшего понятия, что мною движет каждый чертов раз, но в любом из случаев, ругаясь, я вновь и вновь перебинтовываю его новые раны и глубокие, страшные ожоги. И с каждым разом он все больше начинает походить на мумию. Вытягивает руку, шевелит пальцами, оценивая работу уже далеко не дилетанта в делах оказания первой помощи, и подымает на меня взгляд. Пустой, пронизывающий холодным ветром, всего на несколько коротких мгновений. По кончикам пальцев мелко бегут мурашки, я не могу отвести взгляда от этих глаз и только больше начинаю его ненавидеть, всего, целиком. И когда открывает рот, когда кривит губы, когда нарушает тишину своим хриплым смешком и такой бесцветной благодарностью — Дазай бы предпочел истечь кровью, но ошибся ванной комнатой. Сколько бы я себе не твердил, сколько бы ни пытался себя пересилить — мне не хочется видеть его смерть так скоро, я лишь уповаю на то, что смогу продолжить смотреть на эти страдания и стенания в мире, который его отвергает. Я жажду увидеть налитые кровью разбитые глаза, я хочу, чтобы он захлебывался кровью, и вопреки своим желаниям, как полный дурак цеплялся за жизнь кончиками пальцев. Хочу. Неистово хочу вдребезги разбить его представление о самом себе, хочу ткнуть лицом в самые настоящие, неподдельные эмоции. Возможно ли это?***
В глотке клокочет собственное сердце, перекрывает доступ к кислороду, голова начинает гудеть, и ноги становятся свинцовыми, не позволяя даже сдвинуться с места; Коё не единожды говорила, что мне к лицу значительно больше пойдут роскошные кимоно из ее коллекции — например, осеннее, с яркими красками листопада у самого подола, пока оби будет темно-красного цвета, с золотыми нитями, как волны — нежели синяки и ссадины на лице, что оставались после тренировок. Его лицо остается практически непроницаемым, в то время как я не могу остановить свой хохот. Это не истерика, скорее, так мне проще выразить свое желание окрасить его лицо в кроваво-красный цвет, и превратить в самое настоящее месиво, но пока мне лишь приходится себя сильно ограничивать — несколько глубоких царапин, пара синяков и рваный плащ. Я хочу, чтобы он смотрел на меня, как на соперника, чтобы жадно хватал ртом воздух и ругался сквозь зубы. — Ну, давай же! — голос срывается на хрип, сам не заметил, даже после этого и внимания не обратил, а сразу ринулся вперед, нанося новый удар, собрав всю свою злость в кулаке. Даже от фанерной стены эмоциональной отдачи будет больше, чем от Дазая.***
В воздухе стоит запах пороха и слабый оттенок персика и мяты; направляя щетку из стороны в сторону, скользя вдоль верхнего ряда ровных зубов, я склонил голову вбок и сделал еще один выстрел у самого его уха. Понятия не имею, как долго он здесь лежит с удавкой на шее, но уже достаточно, чтобы его пальцы, при малейшем движении, захрустели. Меня целиком пронимает, мятная капля падает на ковер и быстро впитывается, оставляя после себя слабое светло-зеленое пятно; Осаму, перевернувшись на спину, тихо смеется, следит глазами неотрывно за падающими каплями воды с моих мокрых волос, следит, как дергаются ресницы от каждого вдоха, и плавно склоняет голову вбок, аккурат под дуло пистолета. Еще такое горячее после трех выстрелов несколько мгновений назад. — Как и всегда, Чуя, — пропел он своим противным голосом, подавляя хохоток, хоть и не шибко стараясь, — от тебя пахнет просто безупречно, учуял аж из соседней комнаты, — его узловатые пальцы касаются оголенной щиколотки, ползут вверх, подобно паукам, и обхватывают тугим кольцом, вынуждая меня ощутимо резко вздрогнуть и дернуть ногой в попытке стряхнуть его с себя. Но это тщетно. Я оказываюсь рядом с ним, с отбитыми коленями об кафельный ледяной пол, со ртом, набитым слюной и зубной пастой, с неподдельным желанием раздавить его прямо здесь и сейчас, вогнав в глаз зубную щетку, что сейчас остатками пасты активно пропитывала рядом лежащий ковер. — Скажи мне, Чуя, — его шепот пронизывает до костей подобно ледяному ветру, и пускай я остаюсь распаренным после душа, пускай в этой комнате ужасно жарко и капельки пота проступают на лбу, я все равно не перестаю ощущать страшный мороз, скользящий по коже. Мне кажется, я не слышу ничего, даже отклика собственного сердца. — Скажи, какого цвета мои глаза, — и только после оно начинает биться вновь. Такого цвета нет в природе, Дазай.***
А затем он исчез из моей жизни. Ненадолго, очень жаль, но исчез, оставляя после себя трепетное волнение на несколько недель. Я думал, что он подобно черту из табакерки выскочит в самом неожиданном месте, что он обязательно где-то спрятался, что-то замыслил, снова желая меня разыграть и вывести из себя. Он делал так всегда, каждый раз при нашей встрече, каждый раз во время тренировки, он делал что угодно, чтобы посмотреть, как я закипаю. Оборачивался, ощутимо вздрагивал от собственной тени и лихорадочно искал взглядом голубых глаз среди толпы, среди тех, с кем нужно было идти на задание, среди пустоты и непроглядной тьмы в узких переулках поздней ночью. На несколько месяцев он оставил после себя ощущение волнительного ожидания, слабый оттенок страха и, быть может, даже облегчения; я зажигаю свет, проверяю на автопилоте каждую комнату, распахивая судорожно дверцы шкафов, карабкаюсь на табуретку, чтобы прошерстить пустые коробки на верхних полках — он может заныкаться куда угодно, может даже предпринять попытку свеситься с балкона, а потом монотонно так скулить в ночи, мешая мне спать. Я цепляюсь пальцами за ледяные прутья, жмурюсь от сильного влажного ветра и поджимаю губы. Не знаю, как долго я просидел на балконном полу, но точно не сразу осознал, что все это время я довольно хохотал. Истинный страх я испытывал лишь когда смотрел в его глаза.***
В свои шестнадцать он стал выглядеть старше меня, пускай мы и одногодки. На его теле прибавилось бинтов, кончики пальцев дрожат, я не знаю, от холода или здесь, может, кроится иная причина, но он продолжает крепко сжимать между пальцев сигарету, поднося к губам. Выглядит глупо, даже смешно, но когда между его губ скользнул кончик языка, я крепче сжал свои предплечья, ощущая, что меня вновь кидает в дрожь. Даже странно, но первым его появлением после года отсутствия не стала попытка меня вывести на агрессию, сымитировав свое повешенье или еще что-то из списка нерадивых самоубийц; он стоял возле моего подъезда под единственным палящим фонарным столбом, изучая рекламное объявление. Вместо приветствия же затянулся и поднял руку, демонстрируя белый пакет, в котором звенели бутылки. Нас никто не опекает и мы сами себе хозяева, лишь время от времени как верные псы выполняем нужные начальству команды, а затем разбегаемся по разные стороны, цепляясь за свежий кусок мяса. Никто не устанавливает для нас, подростков, рамки, и мы никогда не столкнемся с такими обыденными для школьников проблемами, потому что в свои десять лет мы впервые направили дуло пистолета на человека. Это не вызывает стресса, если у тебя в порядке психическое состояние — я никогда не думал о том, каково быть по другую сторону этой черной, как смоль реальности. И когда глотку жжет охлажденный виски, я жмурю один глаз и хрипло усмехаюсь. — Поверь, сигареты старше тебя не делают. Ты подобен младенцу, — явно не ожидающий такой фразы, Осаму опускает взгляд и оставляет на мне еще одно незримое клеймо, саднящее, приносящее странное, мазохистское удовольствие. Я ненавижу этого ублюдка до самых кончиков пальцев. В голове дурман. Я слышу слабые отзвуки этнической национальной музыки, легкие, едва уловимые нотки сямисэна, дыхание в самое ухо и совсем неуловимый шум дождя за окном, в черноте ночи. Мне казалось, что весь мир будто замер, остановился только ради того, чтобы оттянуть мое пребывание в этом обществе навечно, чтобы я сошел с ума уже после шестого стакана, чтобы кожа от легких прикосновений раскалилась до такой степени, что начали бы плавиться кости и внутренности. С каждым тяжелым неровным вздохом я ощущаю, насколько сухим оказался воздух, и теперь все, что мне приходится вдыхать — это алкогольные пары, сигаретный туман по всей комнате, вокруг нас, и аромат его дорогого парфюма. Ему всего шестнадцать, но на самом деле, будто сотни тысяч лет. Не имею понятия, когда оказался без жилетки, с рубашкой нараспашку и вытянутым из шлевок ремнем, на его коленях, тычась носом в изгиб шеи и впитывающий в себя, словно губка, его проповедь ни о чем. Один лишь его голос — хриплый и тихий — вводит в транс. По одному велению подымаю голову и ловлю губами дым, наклоняясь ближе, вслед за утягивающей рукой в бинтах, пока не натыкаюсь на сухие тонкие губы. На вкус он подобен терпкому коньяку, настоянному годами в мрачной подсобке. Мои слабые, лишенные всякой воли рычания не способны даже заставить подняться его с дивана, не то чтобы покинуть эту квартиру; пальцы, все такие же, подобные паукам, скользят по коже, цепляются за дорогие, наглаженные ткани одежды, и бессовестно срывают вниз, оголяя плечи и спину. Слабый скулеж, укус и металлический привкус — теперь я ощущаю что-то новое, что-то не менее горькое, чем язык Дазая. — Говорят, — он лишает меня разума, выбивает остатки воздуха из легких одними лишь горячими прикосновениями, что я даже не понимаю, в какой момент я позволил ему продолжить, оставляя меня лишь в одних приспущенных брюках и крепким стояком, упиравшимся в ткань нижнего белья, заставляя рвано выдыхать — предательские бушующие гормоны, — что глаза у меня, как у мертвеца. Я чувствую его дыхание возле уха, кожей шеи, и прихожу к странной мысли, что сейчас, вкупе с этими словами, оно показалось мне холодным, по-настоящему. Не могу даже ему ответить, слишком занятый своей губой, чтобы только не издать предательского стона и не позволить ему им насладиться, остаться удовлетворенным тем, что сумел вывести меня всего, без остатка, до самого основания источить. Сухая ладонь скользит вверх-вниз, подушечка большого пальца размазывает прозрачную смазку вокруг головки, а затем, чтобы оставить от меня одно лишь пепелище, отыскивает мой взгляд и этими же пальцами касается собственных губ. Они не правы, Дазай. Твои глаза цвета запекшейся крови. А пахнешь ты поздней осенью, и на вкус как выдержанный коньяк.***
Мы сутки убивали на заданиях и за бумажной волокитой, а к рассвету брал меня всего без остатка, уничтожая все, что от меня осталось, вынуждая громко клясться в верности до самой могильной плиты, что мы с ним разделим на двоих, не дожив и до двадцати. Я не могу воспротивиться лишь потому, что Осаму хватало лишь одного прикосновения, весьма незначительного, чтобы быстро внушить мне свою волю, чтобы сжечь прорезавшиеся сквозь пелену дурмана зачатки самообладания, и доказать мне, как сильно прогрессировала моя зависимость за два года. Иногда же, пропадая, вновь материализовался по одной лишь прихоти, срезая на бортике ванной в горячую воду рубцы со своей руки, которые до этого прятали бинты. Оборачиваясь, растягивал губы в привычной кривой ухмылке, вел плечом в сторону, как бы приглашая к себе. Но удостаивался лишь чести быть перевернутым в воду, туда же, где плавала срезанная кожа, и растворялись черные капли крови.***
— Долго ты еще будешь здесь валяться, коротышка? — рыча, отвергаю протянутую руку помощи и, вывернувшись, полоснул вдоль его ладони лезвием ножа, что спрятал в левой руке. На каменный грязный пол рухнули тяжелые черные капли и срезанные куски некогда белоснежного бинта. Его костяшки отбитые, одежда частично в пыли, лицо в ссадинах, глубокий порез остался красоваться на шее и под глазом, но ничего серьезного, что могло бы угрожать его жизни. К сожалению. Я пытался его уничтожить из раза в раз, я пытался избавить этот мир, нет, себя, и только себя, лишь только свой собственный мир от этого демона; всеми, что есть во мне, силами старался изолировать этого безумца от собственного мира, тела, разума, изгнать и больше никогда не подпускать к себе. Еще два года, нет, еще много лет назад я понял, что Дазай пустил во мне корни, засел плотно, достаточно глубоко, чтобы привязаться, и чтобы от него так трудно было избавиться. Пока он считал это тренировкой, я — боем на смерть. Дым заполняет легкие, а затем тонкой струей выходит из сложенных трубочкой губ с легкими ссадинами; я начал курить не потому, что это делал Осаму, нисколько, ни в одном глазу, черт побери. Я успокаивался, и вместе с дымом прогонял прочь и свое паршивое состояние, свои сожженные ненавистью дотла эмоции, позволяя, наконец, раскрыть глаза и расслабиться. — Будто ты не выглядишь как младенец с сигаретой. — Да пошел ты, Дазай. Выбивает из легких воздух, он впечатывает меня в стену и приоткрытыми губами ведет вдоль щеки выше, к глазам, ловит ресницы и ведет вдоль них самым кончиком языка, только после чего, услышав, как сорвалось мое дыхание и с губ срывается проклятье вместе с возмущенным рычанием, заглядывает в глаза. Этого, как и следующего, вполне хватает, чтобы я действительно закрыл свой рот. Дазай перехватывает мою свободную от сигареты руку, ведет вдоль указательного пальца широко языком, а затем, вобрав в рот, медленно, не сводя взгляда с голубых глаз, вытягивает, цепляясь за самый кончик зубами, чтобы избавить ладонь от перчатки. Я знаю, прекрасно, к сожалению, знаю, что должно последовать за этим. Поняв это, Дазай улыбается. Жутко. — Как же я не люблю эти твои перчатки. Срывающимся от стонов голосом шепчу, чтобы он только оставил меня, чтобы только прекратил, остановился, и больше никогда не поливал мои останки розжигом, заставляя воспламеняться вновь и вновь. Словно душу высосали, я абсолютно пуст, и мои жалкие попытки сопротивления лишь только веселят его, и он каждый, сука, раз, наклоняясь к уху, обильно кончая и размазывая ладонью вдоль моего члена собственную сперму, шепчет, что лишь только мне дозволено умереть вместе с ним. Он говорил, что не боится ничего, он не чувствует ничего, абсолютно, и единственное его желание — это посмотреть в мои умирающие глаза и поклясться, что дальше нас будут ждать иные, потрясающие миры. Я настолько опьянен происходящим в течение стольких лет, что, не задумываясь, соглашаюсь, дергая на себя руки и ощущая страшную боль в запястьях, когда ледяной металл впивается в свежие раны. В воспоминаниях, ускользающих от меня, как и сознанию, я вспоминаю такие призрачные эпизоды из жизни, когда из раза в раз обнаруживал его в своей квартире полумертвым, с порезанными руками, повешенным над моим обеденным столом — и чем дальше я углублялся в это, тем сильнее начинал понимать, почему именно я сейчас здесь лежу. Вопреки происходящему, я с каждым разом начинал спокойнее относиться к его попыткам самоубийства, пока в конечном итоге даже не пытался приложить к этому собственную руку. И ему это понравилось. Этому монстру понравилось то, с какой легкостью я мог отправить его на тот свет. А теперь же он благодарит меня, вколачивая в несчастный, кажется, даже прогнувшийся уже сто раз, матрас, благодарит за такие дары. А я же искренне желал ему смерти, каждый гребаный день. Прошепчи же мне вновь, что ты снова покинешь меня. Это будет моей последней надеждой.***
— Ты думаешь, что сможешь сломать меня, ублюдок? Стирая с губы кровь, отклоняюсь назад и выпрямляюсь, попутно поправляя съехавшее с плеча пальто. Это не тренировка, теперь нет, теперь же я могу назвать это боем на смерть. И даже если ему успешно удается блокировать мою способность, удары кулаков — в разы сложнее. Но он улыбается, широко, подобно довольному старому коту, и приближается на шаг, два. — О Чуя, я думаю, что уже сломал тебя. Меня прошибает в пот и, глотая вязкую слюну, осознаю, как же он прав. Я был сломан с самого начала. В слабом полумраке сверкают лезвия метательных ножей, цепляют ткань, бледную кожу, падают на землю; дыхание сбивается, вновь обрушиваются удары за ударом, почему-то каждый раз во время наших «тренировок», я надеюсь, что смогу себя освободить, разбив эти цепи, но кто же знал, что меня это и погубит. Касаюсь пальцами его груди, надеясь сейчас, без прямого контакта с кожей, отнести его к самой дальней стене позади, но лишь полностью теряю над собой контроль, когда слышу этот сладкий, пронизывающий до мозга костей шепот возле уха. — Чуя. Вместо Дазая лечу уже я. Внутри будто в один миг все вжалось в спину, смешалось, и поочередно полопалось, срывая с губ хрипы, окрашивая их в рубинной цвет. Я чувствую, как его руки дрожат, как он пытается заставить меня обхватить рукоять моего ножа, и приставляет к собственному горлу, подцепляя тугие слои белоснежного бинта. Кто же знал, что этот ублюдок сможет так рано развить свою способность и научиться обращать способности противников против себя же. Гравитация полностью раздавила меня. Пальцы Дазая смыкаются крепче на ладони, когда взгляд стекленеет, он уже почти полностью растаял в моих глазах, оставаясь лишь слабым сотрясающимся в беззвучном рыдании силуэтом. Я до самого конца не понимал, почему, почему так жадно цепляется за возможность умереть, почему вдавливает лезвие ножа в горло, но даже не смеет протыкать; я лишь только на периферии слуха улавливаю собственное имя срывающимся голосом. Никогда бы не подумал, что Осаму Дазай способен кричать. Неужели единственным способом разорвать этот порочный, блядский круг — это позволить ему нанести столь сильный удар? Но только теперь, цепляясь за ускользающий разум, я прихожу к единственному осознанию, чего он боялся больше всего на свете. Осаму Дазай боится умирать в одиночестве.
