Помогите

И жить торопится и чувствовать спешит

«Мой дядя самых честных правил, Когда не в шутку занемог, Он уважать себя заставил И лучше выдумать не мог. Его пример другим наука; Но, боже мой, какая скука С больным сидеть и день и ночь, Не отходя ни шагу прочь! Какое низкое коварство Полуживого забавлять, Ему подушки поправлять, Печально подносить лекарство, Вздыхать и думать про себя: Когда же черт возьмет тебя!» "Какой ужас...Разве можно так о ком-то думать?" — размышлял я над стихотворным кусочком из первой главы. Затем, бегло прочитав еще несколько таких кусочков, нахмурился. — А про любовь-то где?! — я пропустил еще много страниц и решил остановиться на третьей главе. Эпиграф — "Elle était fille, elle était amoureuse", "Она была девушкой, она была влюблена". Отлично, как раз подходит! Значит, где-то тут должно быть письмо... Ага, вот и оно! *** Почти неделю вместо того, чтобы работать, я сидел за книгой в библиотеке. Думаю, оно того стоит, не зря же я столько мучался. Как в мою голову могла прийти такая бредовая идея? Болван... И я, и он. — Рой! — с другой стороны, это красивое признание в любви. — Чего тебе, Стальной? — полковник оглядел меня, его глаза блеснули, он ехидно улыбнулся. — Отчеты, — я прошел от двери до его стола, каждый шаг мой заставлял тело трястись сильнее, волнение переполняло все внутри и подкатывало горьким комом к горлу. Толстая пачка документов рухнула на стол прямо перед Мустангом, я шумно выдохнул, будто отчеты тянули меня к земле многокилограммовым грузом. Полковник не стал даже проверять их, его взгляд ни разу не пробежал по стопке бумаг, он надолго задержался на мне, не желая смотреть на что-либо еще. — Свободен. — Нет, — решительно возразил я и подошел к столу вплотную, упираясь животом в деревянный угол, — я хочу что-то сказать. Рой улыбнулся шире. Мы смотрели друг другу в глаза, он удивлен, не ожидал? Хотя, в его взгляде есть и любопытство - сплошное, чистое любопытство, настолько огромное, что для других чувств в его взгляде попросту нет места. Не ограненное ехидством, внезапно куда-то исчезнувшем, без крошек нежности или ласки, попросту отсутствующих в пламенном сердце полковника, без единой примеси любого другого чувства, как чистейшая вода, оно переполнило его и теперь Мустанг, загоревшийся своим любопытством, повернулся в мою сторону, а я, полный едкого стыда и вязкого, горького страха, спешно перебирал строчки в голове, которые превратились в гадкую кашу, стоило мне только взглянуть на Роя. — Ну, так говори, чего молчишь? — спросил полковник, и я утонул в своей каше вместе со стихотворными строчками. Мои щеки горели так сильно, будто к ним прислонили раскаленное железо, во рту пересохло, язык и губы вовсе перестали слушаться. Любопытство Мустанга перелилось в волнение, удивление, но он молчал и терпеливо ждал, когда же я решусь сказать. Предательские губы распахнулись, и я вобрал в рот, а затем и в легкие воздух, забирая его в себя медленным глубоким вдохом. Кулаки сжались, сдерживая в себе остатки смелости, и я, собравшись, начал: "Я к вам пишу — чего же боле? Что я могу еще сказать? Теперь, я знаю, в вашей воле Меня презреньем наказать. Но вы, к моей несчастной доле Хоть каплю жалости храня, Вы не оставите меня. Сначала я молчать хотел; Поверьте: моего стыда Вы не узнали б никогда, Когда б надежду я имел Хоть редко, хоть в неделю раз В штабе нашем видеть вас, Чтоб только слышать ваши речи, Вам слово молвить, и потом Все думать, думать об одном И день и ночь до новой встречи. Но, говорят, вы нелюдим; В глуши, в Централе все вам скучно, А мы... ничем мы не блестим, Хоть вам и рады простодушно. Зачем вы посетили нас? В глуши забытого селенья Я никогда не знал бы вас, Не знал бы горького мученья. Другой!.. Нет, никому на свете Не отдал бы сердца я! То в вышнем суждено совете... То воля неба: твой лишь я; Вся жизнь моя была залогом Свиданья верного с тобой; Я знаю, ты мне послан богом, До гроба ты хранитель мой... Ты в сновиденьях мне являлся Незримый, ты мне был уж мил, Твой чудный взгляд меня томил, В душе твой голос раздавался Давно... нет, это был не сон! Ты чуть вошел, я вмиг узнал, Весь обомлел и запылал И в мыслях молвил я: вот он! Не правда ль? я тебя слыхал: Ты говорил со мной в тиши, Когда я бедным помогал Или молитвой услаждал Тоску волнуемой души? И в это самое мгновенье Не ты ли, милое виденье, В прозрачной темноте мелькнул, Приникнул тихо к изголовью? Не ты ль, с отрадой и любовью, Слова надежды мне шепнул? Кто ты, мой ангел ли хранитель, Или коварный искуситель: Мои сомненья разреши. Быть может, это все пустое, Обман неопытной души! И суждено совсем иное... Но так и быть! Судьбу мою Отныне я тебе вручаю, Перед тобою слезы лью, Твоей защиты умоляю... Вообрази: я здесь один, Никто меня не понимает, Рассудок мой изнемогает, И молча гибнуть должен я. Я жду тебя: единым взором Надежды сердца оживи Иль сон тяжелый перерви, Увы, заслуженным укором! Кончаю! Страшно перечесть... Стыдом и страхом замираю... Но мне порукой ваша честь, И смело ей себя вверяю..." Мустанг, мягко говоря, выпал. С каждой строчкой, в которую я впихал, по крайней мере, чуточку выражения, его челюсть медленно отвисала. Как только я замолчал, Рой тут же сделал прежнее эгоистичное выражение лица и, прикрыв глаза, хихикнул. — Черт тебя дери, Элрик, ты испортил первое русское письмо в стихах! — хихиканье полковника переросло в хохот, но он, заметив, что я чуть ли не плачу, замолк и, немного подумав, ответил: "Предвижу все: вас оскорбит Печальной тайны объясненье. Какое горькое презренье Ваш гордый взгляд изобразит! Чего хочу? с какою целью Открою душу вам свою? Какому злобному веселью, Быть может, повод подаю! Случайно вас когда-то встретя, В вас искру нежности заметя, Я ей поверить не посмел: Привычке милой не дал ходу; Свою постылую свободу Я потерять не захотел. Еще одно нас разлучило... Несчастной жертвой Ленский пал... Ото всего, что сердцу мило, Тогда я сердце оторвал; Чужой для всех, ничем не связан, Я думал: вольность и покой Замена счастью. Боже мой! Как я ошибся, как наказан. Нет, поминутно видеть вас, Повсюду следовать за вами, Улыбку уст, движенье глаз Ловить влюбленными глазами, Внимать вам долго, понимать Душой все ваше совершенство, Пред вами в муках замирать, Бледнеть и гаснуть... вот блаженство! И я лишен того: для вас Тащусь повсюду наудачу; Мне дорог день, мне дорог час: А я в напрасной скуке трачу Судьбой отсчитанные дни. И так уж тягостны они. Я знаю: век уж мой измерен; Но чтоб продлилась жизнь моя, Я утром должен быть уверен, Что с вами днем увижусь я... Боюсь: в мольбе моей смиренной Увидит ваш суровый взор Затеи хитрости презренной — И слышу гневный ваш укор. Когда б вы знали, как ужасно Томиться жаждою любви, Пылать — и разумом всечасно Смирять волнение в крови; Желать обнять у вас колени И, зарыдав, у ваших ног Излить мольбы, признанья, пени, Все, все, что выразить бы мог, А между тем притворным хладом Вооружать и речь и взор, Вести спокойный разговор, Глядеть на вас веселым взглядом!.. Но так и быть: я сам себе Противиться не в силах боле; Все решено: я в вашей воле И предаюсь моей судьбе." Ответить письмом на письмо он посчитал смешным и остроумным, хотя то, что он знает его наизусть меня поразило. Начальник широко улыбнулся после минуты серьезности во время чтения и, встав со стула, схватил меня за левую руку и притянул к себе. Я смотрел на него глазами-блюдцами, сердце мое бешено колотилось. Мустанг, конечно, заметив это, усмехнулся, но через секунду посерьезнел. — Элрик, ты дурак? — Нет! Рой, я тебя...ммм... Губы полковника накрыли мои, заткнув рот поцелуем. Начальник целовал настойчиво, но мягко, не беря контроль в свои руки, а позволяя мне проявить инициативу. Я ласкал его язык своим, незаметно для себя постанывая в губы Мустанга, обнимая его за шею и прижимаясь всем телом к нему. — Рой, я тебя люблю, — бормотал я, вцепившись в плечи полковника руками, он в это время уже успел расстегнуть мою рубашку. Его пальцы пробежались по моей шее, груди, торсу, заставляя дрожать под прикосновениями, но не молчать: — Люблю. Рой, я люблю тебя! Рой... Руки сами собой ринулись к пуговицам на рубашке начальника, губы потянулись к его губам. Мне хотелось целовать Роя долго, как можно дольше, чувствовать тепло его тела так близко с моим, чтобы он трогал меня где только пожелает. Я решил это — я полностью принадлежу ему.