Голос

      — Привет, Леночка. Приятный день сегодня... Знаешь, осень мне всё больше нравится. Особенно сентябрь, когда ещё тепло и довольно сухо. Бабье лето — лучшая пора. Дышится чудесно.       В массивных чёрных наушниках на круглой голове, правильную и изящную форму которой подчёркивала короткая стрижка, прозвучал голос:       — Да, хороший денёк. Ты хоть погуляла?       — На балкон нос высунула только. Работы много.       — Надо гулять, Дана. Тем более, что погода шепчет и деньки стоят хорошие. Не упускай их.       — Я постараюсь, Лен. Работу вот только разгребу чуть-чуть.       — Ну да, ну да, знакомые обещания...       — Нет, правда. Завтра точно выйду на улицу.       — Ну, смотри... Давши слово — держись. Та девочка всё так же приходит?       Рука легла сзади на длинную, хрупкую шею, массируя и прощупывая позвонки тонкими пальцами с короткими овальными ногтями.       — Да. Сегодня должна прийти. В четыре. А у тебя там как дела?       — Более-менее. За тебя вот только беспокоюсь. Как там в песне поётся? «Мне сверху видно всё — ты так и знай».       — Знаю, что беспокоишься. Я постараюсь тебя не подводить.       — Ну, вот и умница.       Мягкий сентябрьский день дышал в приоткрытую балконную дверь. Шуршал транспорт, звенели детские голоса во дворе, соседка сверху разговаривала по телефону. Не вслушиваясь в чужой разговор, Дана закончила свой, сняла наушники и принялась гладить и ерошить очень короткие, как атласная шёрстка у таксы, волосы. Это успокаивало.       Полное её имя было Даниэла. По отцу — Кёлер, по матери — Летникова. Их интернациональная семья распалась, едва ей исполнилось шесть лет. Мать вернулась с ней в Россию, здесь Дана выросла и получила высшее образование. Только лет пять назад, после смерти матери, она возобновила общение с отцом через всемогущий интернет, пару раз ездила в Германию — в гости к нему и его новой семье. Работала она удалённо в компании по производству программного обеспечения. Трудилась Дана над созданием синтезаторов речи — голосовых «движков» для машинного чтения текста.       Звонок в дверь прорвал тонкую плёнку задумчивости. Торопливый поиск тапочек не увенчался успехом: опять её беспокойные ноги скинули их и отбросили куда-то далеко под стол. Прошагав в прихожую в носках, Дана спросила через дверь:       — Кто?       — Дан, это я, — прозвенел девичий голосок.       Щёлкнули замки. Шуршание пакета, тонкий запах туалетной воды. Шестнадцатилетняя благоухающая весна переступила порог, и Дана посторонилась, пропуская её в квартиру.       — Привет, Даночка. Я тебе тут продукты принесла.       — Маш, ну зачем? — Дана проследовала за девушкой на кухню, от смущения у неё задеревенела шея и плечи.       — Считай это платой за уроки, — засмеялась та. — Ты мне помогаешь, я — тебе.       Дана нашла бумажник, открыла, перебирая купюры.       — Сколько ты потратила? Я отдам.       — Не надо, — беззаботно сказала Маша.       Но Дана не могла беспечно обращаться с личными средствами девчонки-школьницы. Та подрабатывала — раздавала на улице рекламные буклеты, но много ли этим заработаешь? Пакет увесисто опустился на пол, а Дана достала из бумажника деньги и сунула себе в карман — с тем расчётом, чтобы потом незаметно подложить их Маше.       — Ладно, пошли заниматься.       — Может, сначала чаю попьём? Я не обедала ещё...       — Да, Маш, конечно, — вспомнив о гостеприимстве, согласилась Дана. — Хозяйничай. Ты знаешь, где что лежит.       — Я по-быстрому. Бутеры нарежу какие-нибудь.       — Давай.       Маша звякала посудой, хлопала дверцами шкафчиков и холодильника, и Дане казалось, будто на кухне порхает яркая, сыплющая вокруг себя огненные искры жар-птица. Изящная и милая, легкокрылая райская птичка с задорным хохолком. Засвистел чайник на плите. Поступь Маши была неслышной, точно она скользила в паре сантиметров над полом, но запах чая и колбасы волной катился перед ней.       — Так, готово. Я сделала бутеры двух видов: с колбасой и с паштетом. Сахар тебе в чай не клала.       — Угу. Спасибо, Маш.       Улыбка рвалась наружу, трепеща крыльями, но губы Даны лишь немного изгибались и чуть заметно подрагивали. Ощущение праздника, беспричинное и дурашливое, накрывало её всякий раз, когда Маша приходила, и ничего с этим поделать было нельзя. Пару минут они молча жевали.       — Как дела, попрыгунья? — спросила Дана всё-таки без улыбки, но с теплом в голосе.       Маша отпила глоток, поставила кружку. Дане чудилось чайное тепло, исходившее от влажных губ девушки.       — Ничего, нормуль. Контрольная завтра по алгебре.       После чая с бутербродами Дана наконец настроилась на серьёзный лад, прогнав легкомысленную стайку бабочек-улыбок, и они приступили к урокам, уделяя особое внимание алгебре. Дана занималась с Машей математикой, информатикой и немецким; юная знакомая жила на соседней улице, а встретились они случайно — во дворе, когда Дана гуляла и дышала воздухом, следуя неизменному совету Лены.       Когда Маша собиралась домой, Дана тихонько сунула деньги за продукты в карман её куртки. Кажется, жар-птица не заметила — выпорхнула за дверь. И сразу стало холодно, пусто и грустно без неё.                     — Привет, Ленок. Скучаю по тебе. Ты не представляешь, как.       — Ну, ну, не раскисай давай. Это кто там носом хлюпает, а?       — Прости, больше не буду.       — То-то же.       — У Машки завтра контрольная по алгебре. Натаскала её по теме, как могла. Надеюсь, напишет.       — Она хорошая девочка.       — Да... Хорошая. Очень.       — Сходи, погуляй всё-таки. Моцион тебе необходим.       — Да, Лен, сейчас схожу. Только ещё немножко твой голос послушаю. Скажи ещё что-нибудь, пожалуйста...                     В квартире вкусно пахло: тётя Наташа опять напекла пирожков. Шумел пылесос, урчала стиральная машина.       — Осторожно, пол мокрый!       — Да я уж поняла, тёть Наташ. Уже поскользнулась, — усмехнулась Дана.       — Тихонько там, не расшибись!       — Порядок, тёть Наташ. Спасибо вам.       Прогулка её взбодрила, ноющая боль в пояснице прошла. Сидячая работа, чтоб её накрыло, перевернуло и сплющило!.. Тётя Наташа, закончив домашние хлопоты, засобиралась. Дана предложила ей чаю перед уходом, и та не отказалась.       — Это можно. Это мы с удовольствием.       Пирожки оказались с картошкой и грибами. Ещё тётя Наташа принесла абрикосовое варенье и тыкву со своей дачи.       — Я потом приду, пирог из неё тебе испеку. Пусть пока лежит.       — Спасибо, тёть Наташ...       Ей только и оставалось, что говорить «спасибо» — бессчётное число раз. Деньги добрая женщина брать отказывалась, хотя Дана могла заплатить. Заработка ей хватало.       — Ладно, моя хорошая, спасибо за чай. Пойду я. Береги себя тут.       — И вы себя берегите, тёть Наташ. До свиданья... Спасибо вам ещё раз.       Запищало напоминание: «Физкультминутка». Встав из-за компьютера, Дана включила музыку, подвигалась в быстром темпе: бег на месте, наклоны, махи руками и ногами, повороты туловища. Нужно было разогнать кровь и размять затёкшую спину. В приоткрытую балконную дверь веяло свежестью, в воздухе пахло дождём.                     Вечер осенней дымкой обнимал фигуру в свободных джинсах и массивных ботинках. Звякнули ключи, ложась на своё постоянное место на полочке в прихожей; куртка соскользнула с худощавых плеч, обтянутых облегающим джемпером. Струя воды зажурчала в ванной, а на плите шумел чайник.       — Привет, Леночка. Что-то я вчера в зале перестаралась, квадрицепсы болят жутко.       — Ну, зато стресс сняла.       — Это точно.       — А вообще говоря, ты слишком много работаешь.       — А что мне ещё остаётся?       — Сходи с Машей куда-нибудь.       — В смысле?       — Ну, погуляйте... В кафе посидите. Тебе надо развеяться.       — Лен, ей шестнадцать лет. И она — моя ученица.       — Да я ни на что не намекаю, если ты о том самом. Но она уже больше, чем ученица, разве ты не чувствуешь? Думаю, ты уже можешь считать её другом. Она не откажет, вот увидишь.       — Думаешь, стоит?       — Тебе надо общаться с живыми людьми. Вылезай из своей берлоги не только в спортзал, в парикмахерскую, к зубному и на прогулку во двор. Не замыкайся в себе.       — Лен...       — Тебе нужен живой человек. Глоток нормального общения. Давай, пригласи её. Всё будет хорошо.                     Они вышли из кинотеатра под мелкий дождик. Дана подняла капюшон куртки, а Маша открыла предусмотрительно захваченный с собой зонт, взяла её под руку, и они медленно пошли по сырому асфальту.       — Странно, да? — усмехнулась Дана.       — Что — странно? — Машина тонкая рука шевельнулась, перехватила руку Даны поудобнее.       — То, что мы пошли именно в кино.       — Ну... Тебе так захотелось. А я не против. — В голосе Маши слышалась улыбка, она прильнула к Дане плечом.       Они зашли в кафе, выпили по чашке кофе с пирожным. Соединили прогулку с уроком — говорили по-немецки. Когда Маша не знала, что сказать, она принималась читать детские стишки, причём с таким драматическим выражением, будто это был монолог Фауста. У Даны от смеха уже болели все лицевые мышцы.       — Нас народ за иностранок принимает, — хихикнула Маша.       Она пошла ещё дальше: изображая акцент, спрашивала у прохожих, как пройти в театр, в библиотеку, на вокзал. Когда люди начинали всерьёз объяснять дорогу, Дане оставалось только сдавленно фыркать в сторонке, натягивая капюшон на лицо.                     — Лен, можно, я сегодня расклеюсь немножко? Я не очень часто ною и жалуюсь, но сил уже нет.       — Отдохнуть тебе надо, вот что. Перерабатываешь...       — Работа тут ни при чём. Да и если не работать, то чем заниматься? Я же с ума сойду, не зная, куда себя деть. Работа — что-то вроде лекарства и заполнителя времени. И твой голос... Он лечит душу.       — Но это не может продолжаться вечно, Даночка. Ты не сможешь всю жизнь опираться на него, как на костыль. В один прекрасный день ты пойдёшь на своих ногах, без подпорки. Надо жить. Идти дальше.       — Я не могу отпустить этот костыль. Не могу... Не получается.       — А ты попробуй.       — Не могу. Падаю. Боюсь, без костыля мне ещё рано.       Она сорвала наушники и откинулась на спинку кресла. Лена никогда не обижалась, если разговор вот так прерывался. Потом они возобновляли его как ни в чём не бывало — с того места, на котором остановились. Лена всегда всё понимала. И у неё на всё был мудрый, ободряющий и ласковый ответ.                     — Дан, можно, я останусь у тебя на ночь?.. Не хочу идти домой.       Сегодня жар-птица была не такая, как всегда. Тихий, усталый голос, пёрышки потускнели, занималась невнимательно, будто её мысли витали где-то далеко.       — Что-то случилось, Маш?       — Давай, я ужин тебе приготовлю.       Загремела посуда, захлопали дверцы шкафчиков, холодильник тоже открывал свои недра: Маша брала то одно, то другое, хлопотала, крутилась на кухне. Шуршала упаковка, стучал нож, звякнул противень для запекания. Запахло варящейся гречкой. Жар-птица притихла у окна; Дана мягко тронула девичьи плечи, тяжёлый узел великолепных густых волос.       — Что такое, пташка? Я могу чем-то помочь?       — Разреши мне просто остаться у тебя. Не могу сейчас отца видеть.       Дана не решалась выпытывать подробности, просто кивнула. Ужин был готов: куриные голени с луком в сметане, гречка с грибами.       — Здорово готовишь, Маш. Вкусно очень... Спасибо.       — Да я всего несколько блюд и умею пока. Самое простенькое.       — Ну, если это для тебя «самое простенькое», то я преклоняюсь. Потому что я даже яичницу могу испортить, хотя куда уж проще...       Вечер дышал снегом. Холодное стекло, морозный воздух и грустная жар-птица на грани слёз. Дана не лезла с расспросами: захочет — сама расскажет.       — Ты не обращай на меня внимания, работай. Я не буду тебя отвлекать. Я прилягу, можно? Голова что-то болит...       — Да, Маш, чувствуй себя как дома. Располагайся, где тебе удобно.       Сосредоточиться было трудно: мысли тревожно крутились около Маши. Поработав с час, Дана вышла на кухню — то ли чаю заварить, то ли просто постоять, увязнув в странном, мучительном бездействии. Лёгкие шаги — и голос:       — Ты чаю хочешь, Дан? Давай, я заварю.       — Спасибо, пташка. Мысли мои читаешь. — Улыбка всё-таки прорвалась, и Дана не жалела, что отпустила её на волю.       Аромат чая разлился по кухне под струёй кипятка из чайника, звякнула крышечка, сверху мягко легло полотенце.       — Мама умерла. Похороны были вчера. А у отца, оказывается, есть женщина. Он начал с ней встречаться, ещё когда мама болела. Скрывал от нас. Он сказал, что не будет пока приводить её домой, хочет соблюсти приличия — типа, траур. А я вот думаю: к чему поддерживать эту видимость, если мыслями ты всё равно с ней, а не с мамой?       — И ты сказала то, что думаешь?       — Ну да.       Хотелось поймать её в объятия, прижать к себе, но Дана не решилась.       — Соболезную, Машенька. Я знаю, каково это.       Чайную горечь молчания прервал телефонный звонок. Маша пробормотала «извини» и вышла в прихожую.       — Да. У подруги. — Её голос звучал сухо, отрывисто и устало. — Останусь ночевать. Всё нормально, приду завтра. Нет, утром не буду домой заходить, от неё — сразу в школу. Всё, пока.       Снова лёгкие шаги, стук кружек о стол.       — Отец звонил. Я не могу сейчас на него смотреть.       — Я понимаю, Маш. Оставайся, сколько нужно.       — Спасибо тебе.       Это не золотое пёрышко коснулось щеки, это мягкие губки к ней прильнули, и Дана очутилась в облаке тонкого девичьего аромата — свежей, здоровой кожи, чистых волос, туалетной воды и чая.                     — Я не могу, Лен. Нет, не потому что нам не о чем разговаривать. Головка у неё отнюдь не пустая, она умница. И красавица, следует признать. Сердечко светлое и доброе. Но она ещё ребёнок. У неё вся жизнь впереди, а моя уже кончена.       — Отставить такие разговоры, Дана! Ты же обещала меня не подводить, вот и не подводи.       — Прости, я постараюсь. Я сдержу слово.       — Умница. И попробуй пореже со мной разговаривать. Так не годится. Ты же знаешь, что я — просто голос, и ты разговариваешь сама с собой.       — Да, я знаю, что ты — грёбаный чёртов голос, что ты — программа, и что я сама придумываю и печатаю твои ответы! Я знаю! Но я не могу, не могу, Лен... Я, наверно, уже рехнулась.       — Начинай понемножку меня отпускать, родная. Уже четыре года прошло, это немалый срок. Ты должна рано или поздно это сделать. Жизнь не закончилась, хотя тебе сейчас и трудно это осознать и уложить эту истину у себя в душе и сердце. Но пройдёт время — и боль утихнет.       — Я не могу сейчас в это верить.       — Да, пока не можешь. Но ты сама знаешь, что так будет, потому что заставляешь меня говорить тебе всё это. Это не я, это ты себе говоришь, пусть и моим голосом. Ты умница, ты сильная, у тебя всё получится. У тебя всё будет хорошо. И давай-ка бросай курить, зря ты опять взялась за сигарету.       — Ты права, Лен. Абсолютно. Жалею, что опять начала. Я брошу.       Наушники тихонько стукнули о стол, Дана откинулась в кресле. Дымок поднимался над пепельницей, кофейно-никотиновая горечь сухо стискивала горло. Лена озвучивала аудиокниги, оставив после себя множество файлов со своим голосом — достаточно, чтобы на их основе создать голосовой движок. О том, чтобы предложить его своему работодателю, Дана даже не думала; она долго и кропотливо, слово за словом, делала его для себя, чтобы потихоньку сходить с ума тайком от всех — разговаривать с собой голосом Лены, умершей четыре года назад.                     Сигарет уже не было на столе — только кофе. Из колонок тихо звучал голос Лены — одна из начитанных ею аудиокниг, а мягкие ладошки жар-птицы лежали сверху на руках Даны. Она всё узнала, и теперь тёплые капельки падали на кожу — все те слёзы, которые Дана не выплакала и похоронила в могиле вместе с брошенным на гроб комком земли.       — Машенька... Ну всё, всё. Спасибо тебе... Спасибо, что поплакала за меня. Но не надо больше.       — Дан, не уезжай, пожалуйста... Я очень тебя люблю...       — Девочка... Пташка моя маленькая. Жар-птица моя ясная... Это пройдёт. У тебя всё будет замечательно, поверь мне. Я знаю.       — Без тебя — не будет!       — Это ты сейчас так думаешь.       Через шестнадцать часов она сидела в кресле самолёта, уносившего её в Германию, а в ушах её звучал голос Лены:       — Всё правильно. Ты умница. Иногда боль так до конца и не проходит, но притупляется. И можно научиться жить с ней. Её голос переходит в тихий шёпот, который уже не мешает чувствовать радость.       Самолёт благополучно сел, и солнце заблестело на зеркальном щитке её широких тёмных очков. Спускаясь по трапу, одной рукой она скользила по перилам, а в другой сжимала складную белую трость. На земле она её развернула. Её проводили в здание аэропорта, а там её локтя коснулась большая мужская рука, и она услышала голос отца:       — Привет, детка. Рад тебя видеть.       Он говорил по-немецки, и она ответила на том же языке, приподняв уголки губ:       — Здравствуй, пап. Спасибо, что встретил. Я тоже рада.                     Дождь барабанил в окна холостяцкой однокомнатной квартирки, от чашки кофе поднимался тёплый, уютный аромат. Упаковка круассанов зашуршала под пальцами и порвалась. Хрустнув поджаристой корочкой и отхлебнув кофе, Дана открыла личные сообщения на форуме. Какая-то девушка писала:       «Здравствуйте. Я могу ошибаться, но мне кажется, мы знакомы. Если это что-то для вас значит, мой позывной — Жар-птица. Если это ни о чём вам не говорит, тогда прошу прощения за ошибку. Просто можете не отвечать на моё сообщение».       Сердце ёкнуло, тронутое золотым пёрышком, и Дане пришлось открыть дверь на лоджию, чтобы сделать глоток пропитанного сыростью воздуха. Вернувшись к компьютеру, она написала без обиняков:       «Маша, это ты, что ли?»       Получилось прямолинейно и грубовато, она забыла поздороваться, но сообщение уже улетело во всемирную паутину, булькнуло камешком — не поймать и не исправить.       Шесть лет прошло, а как будто вчера на кухне пахло гречкой и куриными голяшками в сметане, крепким чаем и недорогой девчоночьей туалетной водой. Сколько ей сейчас? Двадцать два? Обворожительная молодая девушка в самом расцвете. К чему ей понадобилась эта усталая особа в чёрном (ага, уютном) свитере-балахоне, с унылым надломом в осанке, горькими морщинками у рта и блёстками седины в аккуратном ёжике?       «Да, Дана, это я. Я не сразу решилась тебе написать, хотя узнала тебя... Я рада, что ты меня помнишь».       Помнила ли Дана? Жар-птица всегда жила в её груди — где-то рядом с сердцем. Иногда жизненные будни с их проблемами и заботами заслоняли её ясный, тёплый образ, но он никогда не исчезал — как маленькое фото, бережно хранимое в старинном медальоне.       Мостик, перекинувшийся между ними сейчас, был слишком узким и шатким для огромной тучи слов, чувств и мыслей. Если все они враз ринутся по нему — устоит ли он, не рухнет ли под напором? Поэтому Дана выпустила только маленькую, пробную группку парламентёров:       «Привет, Машенька. И я рада тебя встретить. Как у тебя дела?»       Маша уже отучилась и устроилась на работу по специальности. Трудилась она социальным работником — ухаживала за стариками на дому. Её отец женился на той женщине, и Маша съехала из родительской квартиры, снимала теперь обшарпанную двушку на окраине города с двумя приятельницами — бывшими сокурсницами по колледжу.       Остывал забытый кофе, черствел надкушенный круассан. Дождь кончился, и Дана щекой ловила солнечное тепло, улыбаясь в проём балконной двери. Пусть морщинок уже не изгладить, но осанка выпрямилась, плечи расправились, грудь дышала.                     С первым же шагом по твёрдой земле её сразу охватил сырой, пронзительный ветер. Неприветливо встречала её погода в родном городе — хмуро, раздражённо. Холодное небо было ей не радо, но ласковая волна знакомого голоса окутала Дану облачком солнечных мурашек.       — Привет... Замёрзла? Лето у нас нынче совсем не летнее выдалось.       — Лето там, где ты, — улыбнулась Дана.       Из такси они вышли уже под хлещущий ливень. Хлоп-щёлк — раскрылся зонтик.       — Возьми. А я твой чемодан понесу.       — Маш, ну куда ты! Вымокнешь же. — Дана едва успела поймать заботливую жар-птицу за руку и накинуть на неё свою куртку.       — Да тут всего два шага до крыльца, — зазвенел серебряным бубенчиком Машин смех. — Не сахарная, не размокну!       Поднимаясь по лестнице, Дана поймала прядку её волос. Они теперь вились пышной копной крупных и пружинистых, озорных кудряшек: Маша сделала «химию». Дождь не успел сильно намочить локоны, но прохладная влага щекотно коснулась пальцев Даны. Снова смешок:       — Подожди, сейчас придём домой — тогда и будешь меня изучать.       Она ускользала, как юркая пташка, и щебетала так же. Дверь захлопнулась, щёлкнули замки, Маша сбросила туфельки, засуетилась, потащила куда-то чемодан Даны.       — Девчонки на работе, а я сегодня отгул взяла. Пить не хочешь? Может, водички, соку? Проходи вот сюда, на кухню... Туалет вот здесь, слева от тебя.       — Да постой ты, попрыгунья, — засмеялась Дана. — Хоть на минутку угомонись, дай мне тобой полюбоваться.       Она стояла с протянутыми к Маше руками. Молчание, лёгкие шаги босиком — и мягкие ладошки коснулись её ладоней, легли в них. Пташка попалась — Дана наконец-то могла ощутить тепло её тела сквозь ткань платья, изгиб её спины, движение лопаток.       — Ты всё та же. Нисколько не изменилась, птаха. — Дана дышала совсем близко от Машиной щёчки, а дыхание девушки в свою очередь улыбчиво щекотало её.       Они стояли щекой к щеке, не целуясь — просто вслушиваясь друг в друга. Дане хотелось медлить, смаковать, тянуть это мгновение, переполняясь солнечным теплом, и она придерживала этот порывистый кудрявый огонёк на месте.       — Погоди, — пробормотала она, почти касаясь губами Машиного уха. — Дай мне ещё минутку. Мне нужно... осознать.       И Маша поняла, почувствовала её состояние и замерла — горячая, как уголёк, в этот прохладный и хмурый день.       — Ты прекрасна, Машенька. Какая же ты...       Чтобы знать о том, что она прекрасна, не требовалось ни зрение, ни специальные программы-чтецы. Маша доверчиво прижалась, уткнулась, её объятия окрепли и стиснулись, и Дана наконец зарылась губами в щекочущие пружинки её упругой шевелюры. Ладони впитывали гибкое изящество точёной спины, а мысль скользила ниже. Думать о том, какие у неё бёдра — шёлковые, нежные — было смертельно сладко. Коснуться и умереть. А если представить себе, что они раздвинутся и обхватят плотно, горячо — с ума сойти. Упасть на колени и молить о пощаде.       — Да, водички, пожалуй, было бы неплохо глотнуть, — сипло и глухо проговорила Дана. И добавила с хмельным смешком: — Похолоднее.       — В холодильнике минералка с газом... Будешь? — встрепенулась Маша.       — Давай. Хотя нет, лучше чаю... горячего.       Жар-птица лучезарно засмеялась:       — Так ты определись поточнее: горячего или холодного?       — Сама не знаю, чего хочу, — сглотнула Дана.       «Вру: знаю. Тебя хочу». Мысль эта обожгла изнутри, но озвучить её она не смела: боялась спугнуть пташку, показаться пошлой. И опять, как когда-то давно, захлопали дверцы шкафчиков и холодильника, до Даны долетали волны воздуха от носившейся по кухне волчком Маши.       — А у меня есть чем гостей дорогих попотчевать!.. Мясо... запечённое в духовке. — Стук блюда о стол. — А к мясу — винцо... сухое красное! — Многозначительно-игривое уточнение, стук донышка бутылки. — А ещё конфеты шоколадные, фрукты заморские... Ой!       Это Дана, шагнув вперёд, раскрыла объятия, и Маша в них с разбегу угодила. И притихла, пичужка пойманная, прильнула, а сама дышала легонько, отрывисто. И сердечко колотилось в груди.       — Машенька... Жар-птица моя. — И губы Даны, потянувшись вперёд, наткнулись прямо на атласно-мягкий ротик, утонули и растаяли в его нежности, в его сладкой искренности, атаковали и проиграли — и сдались на его милость.       Вино согревало и раскрепощало, прогоняло сырую промозглость дня и скованность души и тела. Жар-птица раскинула золотые крылья во всей красе и доверчиво дарила всё: длинные гладкие ноги, гибкую талию, податливую под ладонями Даны грудь, разгорячённую шею с бьющейся жилкой, страстно и ненасытно целующийся ротик. Её кудрявая грива разметалась по подушке, бёдра оказались точно такими, как Дана и представляла — нежными и шёлковыми, а внутри она была влажная и горячая. Оставалось только ловить губами стремительное биение жилки на шее и бормотать, как в бреду:       — Маша... Машенька. Прекрасная моя...                     — Привет, Лен. Уже целую вечность с тобой не разговаривала, так что новостей накопилось порядочно.       — Ну-ка, выкладывай!       — Да ладно, кого я обманываю... Тебе же «сверху видно всё».       — Видно. Но тебе нужен этот разговор. Я слушаю тебя.       — Ладно. В общем, мы с Машей планируем её переезд ко мне. Официальное предложение руки и сердца она уже получила и дала согласие. Освежает и подтягивает свой немецкий и с гордостью носит статус невесты. Не знаю пока, как скоро удастся всё уладить, но... Теперь точно всё будет хорошо.       — Ты давно это знала сама.       — Мне нужно было время, чтоб поверить, чтоб убедиться. А то, что с Машкой так всё сложилось — это, наверно, чудо. Сказочно редкое. Как жар-птица. Мне не верилось, что так бывает. Что так действительно может быть.       — Береги эту пташку. Не выпускай из рук. Держи и согревай у сердца.       — Держу, Лен. Держу крепко.       — Вот и хорошо. А теперь закрой программу. Думаю, она тебе уже не нужна.       — Спасибо тебе. Твой голос и так звучит в моём сердце.       9-11 июля 2017