Останься, Хермиван

Никто из присутствующих здесь в этот официально праздничный день не решился бы назвать происходящее одним магловским выражением: «пир во время чумы». С большей вероятностью это была крепко установленная красивая декорация, причем как снаружи, так и внутри, в сознании. За ней — реальность, фундамент которой дал трещину. В конце концов, все они в какой-то мере заслужили этот маленький островок счастливой беззаботности, пусть и на один день. Для Виктора эта свадьба была отнюдь не поводом сбежать, отвлечься: отчасти причина его присутствия — дань уважения и память об их с Флёр знакомстве, хотя и не таком близком. Вторую и самую главную причину с ним разделяли даже не шаги — сантиметры. Гермиона снова рядом, как тогда, во время турнира. Но теперь та девочка, что стыдливо отводила глаза, стоило их взглядам на миг пересечься, исчезла. Как и тот по-детски искренний азарт, который затягивал ее каждый раз, когда она опускала глаза в очередной древний фолиант и стремительно скользила взглядом по строчкам. Эта девушка в простеньком алом платье улыбалась ему, но, казалось, только потому, что сегодня нельзя было не улыбаться; потому что все вокруг улыбались, насколько могли, чтобы поддерживать конструкции этой декорации. Виктор видел, что она повзрослела и почти расцвела. Если бы не странная, пугающая серьезность, отразившаяся где-то в глубине ее карих глаз. Гриффиндорка словно бы испытала за эти несколько лет в разы больше, чем все остальные из тех, кто ему здесь встречался. Но все ещё улыбалась, будто безмолвно вопрошая: « Помнишь меня? Это я, та девочка из библиотеки, которая пошла с тобой на бал тогда» Он увлек ее за собой в танце, надеясь, что-то странное выражение хотя бы на миг исчезнет. Его рука на ее талии, и Крам старался быть почти ювелирно аккуратным, чтобы это выглядело естественно, не могло вызвать даже тени подозрения. Вокруг слишком много не в меру любопытных глаз — даже в такое непростое время — и болгарин исправно держал дистанцию, насколько позволяла выдержка ловца. Нет, Мерлина ради, Виктор не опасался этого рыжего, немного нелепого юноши, чей явно недобрый взгляд чувствовал на интуитивном уровне. В какой-то мере он заслуживал уважения: из всей пёстрой толпы, выказывающей то приторно сладкое восхищение, от которого не хватало воздуха, парень явственно выделялся, отважившись на безмолвную, но почти осязаемую ненависть. Единственное, чего Крам боялся, — разделить свою кажущуюся ношей славу с ней. Только не сейчас, не в это темное время. Она дышала часто-часто, повинуясь задаваемому им ритму движения, и сердце отзывалось гулкими ударами. Так внезапно и невовремя, но об этом девушка почему-то думала в последнюю очередь: ей странно чувствовать отголоски прошлого, частички, проблески эмоций пятнадцатилетней девочки, попавшей на первый в жизни бал. Грейнджер изменилась, и сейчас не время и не место для такой реакции. Мысли упрямо возвращались из того бала на турнире обратно в реальность. К Гарри, который нуждался в ней как никогда. Где-то на окраинах сознания расплылись нечёткими картинками мысли о Уизли. Виктор, милый и обходительный юноша из Дурмстранга, предпочитавший скрываться от восторженных взглядов своих бесчисленных фанатов, отправлялся туда же — в далёкую сказку турнирного бала, в почти недосягаемое прошлое. Мысли о нем чуть отдавали непривычным, как будто отжившим своё время томлением. Это почему-то всегда было принято приписывать заслугам невесомых бабочек, но Гермиона тогда чувствовала невероятное оживление: ей казалось, что она могла взлететь, сама, свободно, не боясь сорваться с высоты на очередной жутко неудобной метле. А еще — она бы взяла его в полет с собой, всецело доверившись его мастерству. Теперь это все было прошлым, а Крам из застенчивой мировой звезды — эдакий забавный оксюморон — превращался в мужчину, и что-то в нем неумолимо притягивало, заставляло смотреть ему в глаза, как будто разгадывая очередную загадку. Но как только гриффиндорка решалась на попытку узнать его поближе — невербально, не тратя сил на слова, которые все равно бы вышли сухими и дежурными — она вспоминала о миссии. Краму нравилась повзрослевшая волшебница, но второе исключение, совсем чуть портившее впечатление, — эти волосы. Он помнил их растрёпанными, в беспорядке спадающими на плечи и выбивающимися из простого хвоста даже тогда, когда она, видимо, всеми силами старалась с ними совладать. Особенно его увлекало, как Гермиона с некоторым раздражением отрывалась от чтения и заправляла выбившуюся прядь за ухо. Сейчас внезапным, но живым и сладким желанием было вернуть ее аккуратно уложенным и завитым волосам прежний вид. И нет, он не цеплялся за вереницу ярких, немного беспорядочных картинок, которые остались от этой милой англичанки. Тогда она казалась ему именно такой: милой и даже забавной в своём закрытом мирке. Девушка не вписывалась в типичный образ верной подруги избранного мальчика, точно как и самому Поттеру его роль как будто бы претила. Виктор крепко держал ее ладони в своих, словно боясь, что Гермиона ускользнет, совсем как тот юркий золотой мячик с маленькими хрупкими крылышками. Хотя такое сравнение, подумалось ему, совершенно не подходило этой девушке. Его голос слегка севший: «Хермиван». Право, у него было время, чтобы наконец выучить ее имя, но это маленькая личная прихоть болгарина, и он не мог себе в ней отказать. Так ее имя звучало мягче и, кажется, даже роднее. Грейнджер чуть заметно вздрогнула от этого одного незначительного слова. Ей отчего-то пришло в голову, что так мог произносить только он. Вполтона, аккуратно, как будто прикасался к чему-то невообразимо ценному. Откуда появилась эта странная ассоциация, Гермиона не знала, но продолжала смотреть на партнера по танцу. Она ответила что-то короткое и вежливое на сильно ломаном болгарском и смутилась, слегка виновато улыбнувшись. Боковым зрением волшебница заметила залившегося краской Рональда, который, видимо, направлялся в ее сторону. Гриффиндорка инстинктивно переместила руку Виктору на плечо, надеясь на благоразумие друга: устраивать разборки здесь и сейчас, на свадьбе собственного брата, глупо даже для него. Крам поймал взглядом эту улыбку, и уголки его губ дрогнули. Он не думал, что простой жест вежливости и искреннее, но уже не наивное смущение могут быть настолько приятны. Ее рука на его плече, и он подавил желание коснуться каштановых волос девушки. Теперь она искала защиты, Виктор чувствовал это, как никогда раньше. — Прости, мне пора идти. Спасибо за танец, Виктор. Это было…прекрасно. — По ее лицу видно, что последняя фраза слетела с губ непроизвольно. Он почти шепнул дежурное «понимаю», хотя, право слово, он совершенно не понимал, почему она уходила именно сейчас, когда была нужна ему, когда сама судорожно искала помощи. А потом он подарил танец рыжеволосой девушке, кажется, тоже Уизли. Их было слишком много вокруг. Виктор отчаянно хотел забыться, вытеснить из головы образ своей Хермиван. Она словно была одним большим, приятным наваждением, нарушавшим привычный ход мыслей. Закружив эту девушку в танце, он отводил взгляд от ее веснушчатого лица и тщетно искал в пёстрой толпе хрупкую фигурку Грейнджер. — Какой смысл быть всемирно известным игроком в квиддич, если всех красивых девушек уже разобрали? — он сам не знал, зачем прилюдно выдал эту легкомысленную чушь, но Гермиона, которая теперь, точно в насмешку над ним, снова была рядом, кажется, поняла, что крылось в этих словах. Они были обращены не ко всем, а только к ней, и заключали противоположный смысл. По ее настороженному виду Виктор понял, что попал в цель. «Какой смысл быть всемирно известным игроком в квиддич, если ты непозволительно рядом, а я не имею права даже на мимолётное прикосновение?» — словно говорил его внимательный взгляд, улавливающий малейшее изменение в облике волшебницы. Уизли наградил его взглядом полуслепого василиска, и Виктору ужасно хотелось ухмыльнуться этим попыткам англичанина доказать ему своё 'неоспоримое' право на Гермиону. Но после, спустя, кажется, около получаса, Крам желал отнюдь не этого. Он наконец нашел ее среди паникующей толпы, с дамской сумочкой наперевес. — Останься, Хермиван, — и теперь ему плевать, совершенно плевать на то, что их могут услышать. — Не уходи. — Виктор, я должна, — она почти кричала, и ему слышалось отчаяние в ее голосе. Он протянул руку, беззвучно прося довериться. Гермиона вложила свою ладонь в его, посчитав это успокаивающим жестом, но Крам не собирался ее отпускать. Не сейчас. Не сегодня. Мгновение, и окружающий мир поплыл перед глазами. Знакомое чувство лёгкой тошноты при аппарации. Грейнджер не сразу заметила в его руке маленькую монету-портключ. Виктор все ещё не отпускал ее руку, а толпа застигнутых врасплох гостей исчезла, будто их никогда не было в природе, словно эта свадьба действительно была огромной слишком реалистичной декорацией. Перед ней был скромный кирпичный домик, а совсем рядом — фонтан. Страх внезапно с новой силой защемил в груди. Это мог быть не Крам, самозванец. Он хотел начать первым, но девушка не позволила: — Я хочу тебя проверить, чтобы убедиться, что это действительно ты. Какой запах нравится мне больше всего? — Она знала, что ее слова могли звучать глупо и совсем ни к месту, но метод Молли Уизли сейчас не казался таким плохим. — Хвои, шоколада, и ещё свежего пергамента, — он смотрел на нее как угодно, но только не взглядом убийцы. Гермионе хотелось довериться, отбросить странные меры предосторожности, но рассудок твердил об опасности. Ей вдруг вспомнилось, что это могли знать многие, тогда, на уроке у Слизнорта, когда она рассказывала про амортенцию. Гермиона сама назвала эти запахи, так же, как Виктору в библиотеке, полушутя, желая поддержать разговор. Слабая защита. Девушке отчего-то захотелось спросить именно то, что знали только они двое, чего не знал Рон. Она поспешно отмахнулась от этой мысли, не понимая, почему вдруг воскресла эта старая, почти забытая привычка сравнивать Виктора с Роном. — Прости, я должна ещё кое-что спросить. Какие цветы ты подарил мне, когда пригласил на бал? — она сказала полушепотом, точно это была их самая главная тайна. — Лилии. Белые лилии. Это нечестно, Хермиван. У меня тоже есть два вопроса, — со странным азартом возразил Виктор. Гермиона начала понимать, что превратила меру безопасности в своеобразную игру. Но её уже радовало то, в чем она всё-таки убедилась: Крам был настоящим, тем Виктором, которого она знала. — Хорошо. Только сначала скажи мне, что это за место и зачем мы здесь.- Недоверие. Ему стало не по себе, потому что к ее упорству и интересу примешалась та же пугающая серьезность, которую Виктору так хотелось искоренить. — Мы в Болгарии. Можно сказать, что здесь мое убежище, в этом доме я могу скрыться от лишних глаз и чувствовать себя спокойно. О нём не знает никто, кроме, разве, тебя теперь. Я не хочу, чтобы ты уходила. Гермиона хотела выдать длинную тираду о важной миссии и о том, что его поступок совершенно бестактен, но вместо этого только попросила: — Отпусти, пожалуйста. Я нужна Гарри. Теперь, когда министр убит, счет идёт на минуты, — кажется, умоляла. — Если я сделаю это, то что потом? Опять получу твоё честное обещание писать каждые две недели? -–он почти сорвался, но осекся. — Я хочу видеть тебя здесь, сейчас. Живой. Он нашёл то самое слово, которое надорвало невидимую ниточку в ее сознании, связывающую ее мыслями с Гарри, Роном и их общим делом. А говорил ли ей когда-нибудь Уизли подобное? — Спасибо, — одно короткое слово в ответ. Гермиона только сейчас заметила, насколько красивым в сумерках было это место. У домика — две сросшиеся стволами березы, ветви которых переплетались. Тут же, совсем рядом, куст роз, и она издала странный смешок, когда Виктор тихо извинился, что нет лилий. Она подошла к фонтану и подставила ладони под его струи, приятно щекотавшие кожу. Грейнджер совсем пропустила момент, когда ее волосы стали мокрыми. Виктор одним движением палочки высушил их, заметив, что она начала дрожать от холода. Крам пропустил ее вперед, когда они вошли в маленькую уютную кухню. Девушка искала свою палочку и вспомнила про сумку, которая всё так же висела у нее на плече. И тогда грифиндорка больше не могла молчать. Она рассказала ему о планах Гарри, об их миссии, о том, что может не вернуться. Не обращая внимания на испорченный макияж, обняла болгарина, видя в нем сейчас последний оплот простого тепла, спокойствия. Рухнула та преграда, всегда существовавшая между ней и друзьями и заставлявшая прочно вживаться в роль невозмутимой хогвартсской отличницы, у которой на каждую проблему находилось подходящее слово или заклятье из очередной прочитанной книги. И ей не было стыдно, только новое, незнакомое чувство бушевало внутри. Виктор сидел совсем рядом, и поглаживал ее по волосам, продолжая молча слушать. Он боялся спугнуть ее пусть горькую, но откровенность. Знал, что сейчас его присутствие ее хоть немного, но успокаивало, и эта мысль приятно грела. Крам хотел ощутить себя нужным. Только ей. Но больше всего он хотел видеть ее такую, настоящую, не скованную условностями, приличиями и окружающей обстановкой. Отпускать ее хотелось меньше всего, но Виктор понимал, что это слишком эгоистично, и даже мысленно нашелся какими-то дежурными словами о предназначении каждого человека, пытаясь быть рассудительным. Но сейчас — сейчас существовали только они вдвоем, и юноша не мог тратить время, которого у них осталось не так много, на размышления, больше приводившие в тупик и душившие все его надежды. Когда они, как в этот самый момент, сидели на кухне и пили чай с мятой, остальной мир для них застыл. Казалось, что не было войны, не существовало. Он накинул на ее все ещё содрогавшиеся плечи пестрый и неподходящий, но по-домашнему тёплый плед. Постепенно напряженность спала, и они завели разговор вполголоса о самом простом: о родителях, об учебе, о планах на будущее. Гермиона даже спросила у него какую-то нелепицу о квиддиче, на которую он едва заметно улыбнулся. Они оба понимали, что их надолго не хватит, этот мнимо беззаботный тон, что держался на их особой атмосфере, рано или поздно собьется. — Давай полетаем, — неожиданно для Виктора предложила грифиндорка, забыв, что вообще-то до жути боялась летать и что совсем недавно содрогалась от холода. — Я не против. Только ты же не собираешься летать в этом платье? — Конечно, нет. Грейнджер успела привести себя в относительный порядок после всех откровений и только достала из своей в буквальном смысле бездонной сумки более удобную и тёплую одежду: эта августовская ночь была прохладной. Виктор тоже сменил парадную мантию на более подходящую для полетов. И вот эта странная метафора, которой Гермиона когда-то пыталась описать свои чувства, в действии. Девушка доверилась своему спутнику, доверилась в реальности, и обвила его руками. Они летели плавно, невысоко, и гриффиндорка чувствовала намеренную осторожность Виктора. Она вдохнула воздух всей грудной клеткой, размышляя, почему раньше не замечала, какие приятные чувства может вызвать полет. Возможно, она не придавала этому значения, потому что летать ей приходилось в отнюдь не радостные и безмятежные моменты жизни. Как будто сейчас ее жизнь изменилась. Как будто она и сейчас не напряжена до предела. А ещё она не могла сказать, когда это самое «как будто» резко перестало быть иронией. Раньше Крам посчитал бы эту скорость ужасно черепашьей, не выдержав и пары минут. Но теперь рядом была она, настоящая, живая, и он чувствовал ее ладони на своей талии. Он прекрасно помнил, как она робко признавалась, ещё тогда, в библиотеке, что мало интересуется квиддичем и не особо любит летать. И он старался не допустить ни одного лишнего, чересчур резкого движения, чтобы не спугнуть свою Хермиван, которая сейчас, кажется, даже попросила ещё немного подняться. Прохладный воздух отрезвлял, но не мог развеять по летнему ветру его надежду. Надежду, что не последний раз она его обнимала так, не последний раз ему открылась. Они вернулись на кухню, где все ещё витал запах мяты. Оба знали, что их маленькая идиллия не могла продолжаться вечно. Тягостное молчание говорило больше любых слов. Нет. Виктор не позволил себе отпустить ее просто так, оставляя себе яркие воспоминания или ещё одно ее обещание. Нужно было что-то более весомое. Гермиона снова прижалась к нему и робко поцеловала. Так целуют, наверное, друзей. Впрочем, ему казались пустыми эти мысли. Главное — она уходила не без защиты, не без оружия: теперь в ее сумочке лежал небольшой флакон зелья жидкой удачи. *** Громкий хлопок нарушил умиротворяющую тишину, царящую в этом месте и нарушаемую только разве мерным шумом воды в фонтане. Гермиона глубоко вздохнула и окинула взглядом знакомую местность. Тогда, когда она забросила в дальний угол своего сознания все, начиная от мер предосторожности и заканчивая их миссией, Грейнджер в первые секунды даже усмехалась про себя. Тяга Виктора к спокойствию и уединению казалась ей чем-то средним между забавной привычкой и странным смыслом жизни. Теперь не осталось и тени полушутливого осуждения. Она, Гермиона Грейнджер, новоиспеченная героиня второй магической войны, начала понимать Виктора Крама. Не прошло и дня без воспоминаний об их коротком танце на свадьбе, о паре часов, вырванных у страха и тревоги, что создавала надвигавшаяся война. Каждый раз, когда ей казалось, что ещё доля секунды — и она сорвется, не выдержит, перед глазами возникал его образ, его голос, который почти молил остаться. Каждый раз, когда ей казалось, что она окончательно проиграла в схватке со смертью, на помощь приходил маленький, на вид невзрачный флакон. С уходом Рона не осталось ничего, кроме глухого раздражения. Как будто Гермиона заранее знала, что всё так и будет, что он сломается раньше них. Просто потому, что он не видел дальше пары дней и не любил вникать в суть вещей. Просто потому, что ему из них троих было к кому уйти. Маленькая оговорка: и ей тоже было, но она держалась. Ровно до этого момента. Волшебницу не смущал и не удивлял тот факт, что ушла она тогда отсюда обычной девушкой, обнажившей все свои страхи и сомнения, а вернулась героиней войны. Напротив, это придавало уверенности и укрепляло чувство безмолвной, невыразимой благодарности. Без него, без Виктора, её такой не было бы. Он не позволял ей погрязнуть в отчаянии, даже находясь за тысячи километров. Грейнджер начала опасаться, что наверняка что-то перепутала, пока издалека не увидела его фигуру у того самого фонтана. Она позволила себе маленькую милую глупость и, осторожно, с кошачьей грацией подкравшись, закрыла ему глаза ладонями. — Гермиона, — он сказал это почти без акцента. За неполный год, прошедший в бегах, она научилась распознавать признаки страха во всех его проявлениях и даже бороться с ним. Но сейчас страх был иным, и он запустил свои ядовитые корни в ее душу. Виктор никогда не называл ее так идеально. Холодно. Как будто выдал заученную ноту. — Виктор, ты меня не ждал, верно? — Грифиндорка хотела застать его врасплох, увидеть на его лице тень улыбки. И это она должна была сказать притворно-спокойным тоном победителя, а не таким лепетом, близким к разочарованию, в котором всё ещё виднелись проблески надежды. — Ждал. Но какой это теперь имеет смысл? — кажется, что полуриторический вопрос он адресовал не ей, а паре облаков в небе, все еще стоя к ней спиной. — Какой смысл? А вот, — Гермиона вытащила из своей незаменимой сумочки на вид обычную безделушку, — этот чертов медальон всего несколько месяцев назад был опасен, в нем жила часть души Волдеморта. Он влиял на наше сознание, до такой степени, что мысли мешались и нельзя было понять, где наши собственные, а где — темные, навязанные осколком души. Он пытался подчинить. Меня держали на плаву только воспоминания о нашем вечере. Крам наконец-то посмотрел на девушку, и ей показалось, что он смягчился, ровно до того момента, пока он не левитировал откуда-то газету. Гермиона откровенно плохо понимала заголовки на болгарском, но фотография, где она безмятежно улыбалась Рону, сказала всё сама за себя. — Скажи, это правда? Ваша помолвка… Гермиона вымученно вздохнула. Главный минус ее нового статуса — то, что почти каждое действие отслеживалось и воспринималось чаще с точностью до наоборот относительно реальности. Но как странный лепет Рона об их отношениях и перспективах могли превратить в новость о помолвке, она могла только догадываться — пусть даже эта попытка сделать ей предложение с натяжкой засчиталась. — Да. Отчасти, — тихо и робко. — Думаю, у меня нет права осуждать твой выбор. — Она знала, что сейчас Виктор пытался спрятать горечь, которая всё равно проступала в голосе. — Если тебе интересно, я ответила, что подумаю. Знаешь, я вспомнила, что у тебя осталось тогда два вопроса. То есть уже один. Теперь он был совсем близко и смотрел ей в глаза, видя в них азарт, только другой, не подходящий той девочке, которая погружалась в книги и покидала реальный мир. А потом — потом она рассказала обо всем, что с ней происходило после их последней встречи, включая предательство Уизлии его последующее раскаяние. От болгарина не могло укрыться, каким будничным тоном она об этом говорила. Но все равно называла его другом — потому что привыкла. И не могла назвать его избранником — потому что презирала желание толпы любила другого. Июнь выдался жарким. Она всего лишь захотела искупаться, и Виктор не ожидал, что его полушутливое предложение искупаться в фонтане Гермиона воспримет всерьёз. Она подставила ладони под прохладные струи воды и улыбнулась, радуясь этой прохладе, как земному раю, после духоты и пыли Лондона. Этого ей было явно недостаточно, и под струями воды теперь оказались ее волосы. Виктор наблюдал завороженно, словно она была чудом природы. Гермиона жадно тянулась к желанной прохладе, слегка запрокидывая голову и обнажая шею. Он из последних сил подавлял желание прикоснуться. Словно искушая, девушка сделала призывный жест рукой и не преминула обрызгать его, посмеиваясь. Это был не фальшивый, не наивный смех. Она хотела разделить с ним эту маленькую радость. А ещё больше она хотела, чтобы он именно так провел рукой по ее мокрым волосам. Чтобы оставил точно такой мягкий поцелуй на ее шее, как сейчас. Чтобы он аккуратно расстегивал ее влажную от фонтанных брызг мантию, а потом в нетерпении отбросил на траву. Чтобы он приник к ее губам, сперва как будто прося разрешения. Чтобы он трепетно прикасался к ее обнаженному телу. Чтобы… * Видя, как она поморщилась единственному неприятному ей результату водных процедур — эдакому катаклизму на голове, Виктор довольно улыбнулся. Только она, наверное, могла тихо проклинать свой внешний вид, лежа в его объятьях и опустив голову ему на грудь. Краму нравился этот красивый беспорядок, тысячу раз нравился, что бы его Хермиван ни бормотала сейчас недовольно. Он сам внес немалый вклад в этот беспорядок, за что получил сердитый взгляд, но следом — поцелуй. — Ты останешься, Хермиван? Казалось, глупый вопрос, как будто он не знал, что она не могла вечно быть рядом, что у них обоих есть свои обязанности, дела, роли. Но при этом они оба знали, что он имел в виду. Будущее. Их будущее. — Останусь, Виктор. Завтра я скажу «нет». «Какой смысл быть всемирно известным игроком в квиддич…» А впрочем, теперь это уже неважно. Будь он хоть тысячи раз звездой, прежде всего он звезда для нее. Яркая и согревающая. И будь она хоть тысячи раз героиней для общества, прежде всего она героиня его сердца.