Часть 1
11 июля 2017 г., 15:13
Мы встретились на исходе сентября на подъездной дорожке к моему новому дому. Я только начала переносить вещи, когда моё внимание привлёк кто-то по ту сторону очаровательного белого забора. Он был настолько низким, что можно было видеть людей, проходивших мимо, и очень старым. Краска слегка потрескалась в некоторых местах, и я была рада тому, что это выглядело по-настоящему. Всё в этом богом забытом городке выглядело таким настоящим, что мне он вдруг показался чуть ли не единственным не забытым местом во всём мире.
Она была почтальоном, разносившим письма круглый год, и я часто встречала её после нашей первой встречи. Впервые я смотрела на неё несколько минут, а она — как я впоследствии узнала — из-за этого подумала, что я считаю её внешность как минимум странной. Но могла ли я? Имела ли возможность не посмотреть на неё: на её большие карие глаза, точёные скулы и в особенности на её тёмные волосы, которые весело подпрыгивали всякий раз, когда она кивала мне? Нет, конечно же нет. Я представилась, протянув руку, на которую она ещё несколько секунд смотрела с опасением и, как мне показалось, с заинтересованностью. И, лишь поняв, что я не собираюсь опускать её, она назвала своё имя. Реджина.
Имя перекатывалось на языке, словно те сырные шарики, что я так любила покупать в маленьком магазинчике около моего дома в Бостоне. Только вот я отчётливо ощущала вкус яблок, спелых и сочных, и почему-то чувствовала запах тюльпанов. Я спросила у своей собеседницы, любит ли она яблоки. Улыбка появилась на её лице за секунду до того, как она удовлетворённо кивнула, явно ощущая вкус своего любимого сорта. Волосы Реджины снова подпрыгнули и свободно упали на её плечи, укрытые лёгкой шалью. Я кивнула, забрала письма из её рук и отчего-то робко выдохнула:
— До следующего раза, Реджина.
Мне нравилось повторять её имя, и в памяти моей вдруг всплыли уроки древних языков, которые я так упорно не желала посещать. Но одно слово — имя — с самого начала поселилось в моей голове, будто зная, чувствуя, что оно пригодится. Я помнила значение её имени.
— Королева... — прошептала я, собираясь развернуться и войти в дом — на улице становилось холодно, — не имея ни малейшего понятия, что она услышала. Но в нашу третью встречу она призналась, что слышала меня. Тогда же Реджина лишь кивнула на прощание, желая хорошего вечера.
На следующий день я поставила корзинку с самыми сладкими яблоками, что у меня были, возле почтового ящика. Я была уверена, что она придёт и увидит их, потому что письма не переставали приходить каждый день с того момента, как я покинула родительский дом. На этот раз я не стала выходить, заметив её, но просидела у окна всё время, что Реджина стояла там: заинтригованная и одновременно растерявшаяся. Для меня не имело значения, что я не смогу выйти к ней, поздороваться и поговорить несколько драгоценных минут, но одна вещь настолько запала мне в душу, что сердце пропускало удар всякий раз, когда я встречала Реджину, на протяжении следующих нескольких недель, — она забрала мою корзинку. За письмами в тот вечер я так и не вышла.
***
Мы часто встречались на той же дорожке, когда я шла к своим новым знакомым — Дэвиду и Мэри-Маргарет, которые, как по мне, были слишком слащавыми, — а она, как и всегда, приносила мне письма. Однажды ей даже пришлось открыть для меня ящик, потому как я, прожив двадцать семь лет в частном доме, всё же не имела ни малейшего понятия, где находится замочная скважина или что там должно было быть в этих ящиках. Родители всё время забирали почту, ведь писали только им: знакомые, дальние родственники, давно забытые друзья, бывшие одноклассники. Я-то своих даже вспоминать не хочу. И вот, когда она уже успела бросить письма в ящик — я всегда забирала их прямо из рук, — я выбежала из дома растрёпанная и наверняка совершенно смешная, и вдруг попросила её помочь открыть этот чёртов ящик. Она пристыдила меня за мою речь, а потом впервые засмеялась для меня. Это не был хохот городских девиц или тот рассыпчатый полусмех, что я привыкла слышать в кругу знакомых своей матери. Это был на удивление искренний смех, и хрипотца в её голосе была слышна так отчётливо, что совершенно покорила меня. Когда Реджина уже собиралась уходить, я вдруг пригласила её на чай. Я почему-то знала, что она любит мяту и сушёные яблоки, а ещё горький шоколад. Она не отказалась, как я сперва ожидала, и спустя несколько мгновений мы сидели в моей гостиной, продрогшие от продолжительного разговора на улице. За окном был ноябрь, деревья без листьев и сильный ветер. В доме был камин, который я зажигала каждый вечер, обжигающий чай и пакетик сушёных яблок, которые я всегда оставляю на зиму. Были я и Реджина, такая же обжигающе горячая, как эта чашка чая, что я держала в руке. Были мы, не знавшие ничего друг о друге, но отчего-то забывшие обо всём остальном. В тот вечер Реджина сказала, что была мэром этого города столько, что мне и не снилось — я ещё подумала, что это огромное преувеличение, ведь выглядела она не намного старше меня. Я также узнала, что огромный особняк в центре города — её собственный, а денег у неё столько, что можно было бы ни в чём себе не отказывать до конца жизни. Я смотрела в её карие глаза и совершенно не понимала, отчего же она тогда разносит письма жителям и почему вечером, тогда как все остальные почтальоны делают это утром или, к примеру, днём. Я не понимала, но не спрашивала, ведь эта женщина была полна таких загадок, от которых мир может перевернуться с ног на голову. Да я и, казалось, не осмелилась бы спросить у неё, боясь утратить те ценные отношения, что сложились между нами. Я не знала, были мы друзьями, знакомыми или случайными прохожими, но мне и не нужно было. Ведь она сидела передо мной, совершенно земная, в тёмных джинсах и любимой белой футболке, которую носит до сих пор, но отчего-то казалась божеством. А боги — пугливые создания, что бы там ни говорили в женских романах. Прошло три недели с того вечера, первый снег выпал в конце ноября, а мы всё не разговаривали. Она не перестала приносить письма, нет, но повода забирать их из рук больше не было.***
Следующая наша встреча была мимолётной: проезжая на своём жёлтом жуке по городу, я увидела её возле мэрии. Было семь часов вечера, она выходила из здания в распахнутом пальто, под которым было лишь платье, идеально сидевшее на ней. Она показалась мне выше, чем в нашу последнюю встречу, и лишь тогда я заметила сапоги на каблуках. Наряд Реджины определённо отличался от всего, в чём я имела удовольствие наблюдать её ранее. Она посмотрела на меня и, усмехнувшись, села в чёрный Мерседес. Усмешка Реджины показалась мне горькой, но тогда это было лишено смысла. Лишь после нескольких ночей раздумий я поняла, что эта короткая встреча дала гораздо больше ответов, чем я надеялась получить. И, что самое главное, все они лежали на поверхности, тогда как я пыталась докопаться до самой сути. Озарение пришло ко мне вечером, когда Реджина принесла мою корзинку, полную яблок ещё более сочных на вид, чем те, что я ей преподнесла. Я догадалась, что они были из её собственного сада, сорванные ещё в конце лета. То, как бережно она оставила корзину у ворот и ещё несколько минут смотрела на дверь, видимо, отчаянно желая поговорить, расставило всё на свои места. Реджина бежала, теперь я знала это. Она бежала от реальности, от неудавшейся жизни, от обязанностей. Но прежде всего, как мне показалось, она бежала от самой себя, притворяясь кем-то другим, так же, как делала и я. С тех пор, как я поняла это, я ни разу не пропускала её визиты. Зимой мы сидели у камина, я заваривала её любимый чай с мятой и всегда доставала из своих запасов немного сушёных яблок и шоколада. Как только наступила весна, каждый вечер я выносила пару стульев на улицу, брала несколько пледов и ждала её. Я выпивала пару кружек какао, прежде чем она приходила и ругала меня за это. Но всегда отпивала немного из моей кружки, и по её хитрому и удовлетворённому лицу я знала, что ей нравится. Но, на самом деле, был ещё один решающий момент в нашем общении. Я помню совсем немного, но этих моментов мне хватает, чтобы сохранить память о том вечере в своём сердце. Реджина пришла на следующий день после того, как принесла корзинку с яблоками, и было видно, насколько она удивлена тем, что я забрала её. В тот вечер я всё же вышла к ней. Мы снова сидели у камина, она не понимала, чем обидела меня и почему я перестала выходить за письмами, а я не знала, что сказать, в то время как она говорила-говорила-говорила. Это было так не похоже на Реджину, обычно тихую или слегка грубую, что в глубине души я испугалась, что что-то могло сломить её. Я не знала причины прекращения наших встреч, которых я всё же так пылко желала. Меня остановил страх то ли казаться навязчивой, то ли показать своё одиночество. Как это популярно в современном мире, за людей всё решают их страхи. Так и я могла бы лишиться Реджины, которая, как я поняла в тот вечер, была очень дорога мне. Мы говорили о пустяках, которые нас не касались, но отчего-то были особенно важны в тот единственный вечер и во многие после него. — Ты ведь не любишь яблоки, правда? — спросила она тогда, выбирая новую тему для разговора. Я пожала плечами, ведь не было чего-то, что я бы не любила. — Наверное, они мне нравятся, — ответила я и усмехнулась. — Но не так, как сливы. К ним я питаю особую страсть. Она засмеялась и продолжила говорить о любимом чае. Но с тех пор в моём дворе каждую неделю появлялись корзинки со сливами, вне зависимости от времени года, а я сама всегда приглашала Реджину в свой дом. Казалось, мы были старыми друзьями — так легко и непринуждённо протекали наши разговоры. Так было бы и дальше, если бы в один вечер я всё же не решилась затронуть тему её жизни в образе мэра. Я уже догадалась, что никто из жителей понятия не имел о новом почтальоне, да и никого это, кажется, не заботило. Городок был маленьким — сплетни в таких разносятся со скоростью света, однако здесь каждый переживал лишь о благополучии собственной семьи. Я не спросила её напрямую, давая выбор: она могла открыться мне, а могла уйти от ответа. И Реджина точно знала, что я не была тем человеком, который осудил бы её. — Я жила в этом городе с самого рождения, — ответила она тогда. — Возможно, в фильмах маленькие городки и делают такими интригующими и загадочными, привлекательными для туристов, но, на самом же деле, здесь нет ничего. Ни убийств, ни интриг, ни потрясающих кофеен, которых не найти больше нигде в целом мире. Каждый хочет поскорее сбежать отсюда, потому что здесь в прямом смысле ничего. И моя жизнь, в которой я никогда не имела выбора, тоже казалась мне ничем. Мне хотелось изменить что-то, иметь хоть какую-то власть. Иронично, не правда ли? Весь рабочий день я всё ещё мэр, к которому жители приходят решать свои мелкие проблемы, но как только заходит солнце, я становлюсь другим человеком, которым я хотела бы стать, будь у меня выбор. Ты понимаешь меня, Эмма? Она всегда называла меня по имени, и я до сих пор думаю, что было противозаконно позволять ей это. Моё имя из её уст было одной из тех вещей, что заставили меня влюбиться в неё. К этому, однако, мы шли долгое время. Было выпито много чая, а после и вина, съедено столько плиток шоколада, что считать их было бы бессмысленно. Было много объятий прежде, чем я призналась себе в том, чего боялась и чем дорожила больше всего. Реджина, оказывается, была большим фанатом объятий, и я всё ещё чувствую запах её волос, когда она прижималась ко мне всем телом. В тот вечер мы обнимались больше, чем обычно, ведь слов больше не существовало для нас. Они были не важны и утомительны. Я была так рада ей, существующей в моей жизни, что хотела познакомить весь мир с таким ошеломительно прекрасным человеком, но вместе с тем где-то в глубине души яростно пульсировало желание спрятать её ото всех и в полной мере насладиться её восхитительностью. Я боялась отвечать на признание Реджины, которое далось ей невероятно трудно, но мысленно пообещала сохранить её секрет.***
С тех пор я иногда приходила в дом Реджины, такой огромный, но казавшийся пустым и одиноким. Как она однажды сказала, это потому, что ей не о ком было заботиться, но, думаю, мы обе знали, что отныне заботимся друг о друге. И каждый вечер мы узнавали друг друга всё лучше и лучше, я всегда рассказывала о своей жизни в Бостоне, ведь она с таким нетерпением хлопала по месту на диване рядом с собой, что я не смела противиться. Я любила её тепло, её искреннюю заботу и в особенности то, что она была живой. Мне казалось, мало кто мог видеть Реджину такой, и я действительно наслаждалась этим зрелищем. Позже мы начали оставаться друг у друга на ночь: я спала в гостевой комнате, но никогда не позволяла себе переступить порог её спальни, Реджина же ночевала в моей комнате, а я ютилась на маленьком диванчике в гостиной за неимением другой спальни в доме. Одной ночью всё случилось так, что мы должны были делить кровать, и, должна сказать, впервые за долгое время это казалось истинно правильным — спать с кем-то, обнимая за талию, и зарываться носом в чьи-то волосы. Особенно прекрасным являлось то, что этим кем-то была Реджина. Однако в том, что мы делили постель, никогда не было никакого подтекста. Мы просто лежали рядом, словно добрые друзья, не уследившие за временем, и мы действительно дружили. Или, возможно, как я поняла немногим позже, эти слова были тем, что я повторяла как мантру каждое утро. Затем я выходила к ней с улыбкой, время от времени провожая до работы. По пути мы обязательно заходили в кафе "У Бабушки": Реджина всегда брала один и тот же кофе, который помогал ей взбодриться (вскоре я научилась готовить такой же дома), я же, со своей неуёмной любовью к экспериментам, каждый раз покупала разные напитки. Но моим любимым оставался горячий шоколад с корицей и тонной зефирок, из-за чего Реджина дразнила меня, называя ребёнком. В такие моменты я с хитрой улыбкой на лице припоминала ей кое-что из нашего опыта, о чём предпочту умолчать в данной истории. Могу сказать лишь, что щёки Реджины всякий раз покрывались жутким румянцем, который она была не в состоянии скрыть, а я улыбалась, удовлетворённо и счастливо. Так бы мы и проводили всё наше время, если бы не один инцидент, который вогнал в краску не только Реджину, но и меня. Как обычно, мы сидели в кафе, ожидая свой заказ, день был свежим и морозным, а руки моей спутницы — ужасно холодными. Я принялась согревать их своим дыханием, крепко сжимая заледеневшие пальцы Реджины, на что она смущённо улыбалась. Когда Руби, официантка и внучка хозяйки заведения, застала эту картину и высказала своё мнение о том, какая мы милая пара, я впервые задумалась, как мы с Реджиной выглядим со стороны. О ней с тех пор я думала много, особенно по ночам. Я не спала несколько суток, начиная чувствовать себя сумасшедшей, но каждый день неизменно натягивала улыбку на лицо ради Реджины. Она же, заметив изменения во мне, выглядела ошеломлённой и грустной, и это, как мне показалось, тоже должно было навеять ей кое-какие мысли. Конечно, мы не перестали приходить друг к другу, но наши встречи приобрели оттенок болезненно ярких, таких, что я не имела ни малейшей возможности запомнить хоть одну из них. И я ходила вокруг да около ещё несколько месяцев, прежде чем признаться себе, что я действительно была влюблена в Реджину Миллс.***
Это, честно говоря, повергло меня в шок. Разумеется, Реджина была умной, доброй и заботливой, и самой красивой женщиной, которую я когда-либо видела, но сам факт того, что я желаю чего-то намного больше и интимнее, чем дружба, был невыносим для меня. Отныне я была напугана встречами с ней, полуночными разговорами и секретами. Во всём я искала подтекст, двойной смысл, которого, конечно же, никогда не было. И в какой-то момент я достигла того уровня безысходности, что единственным правильным выходом казалось признание. Оно, возможно, и разрушило бы нашу дружбу, но, по крайней мере, перестало бы разрушать меня саму. Я колебалась несколько недель, была так растеряна и напугана своими чувствами, что едва ли позволила себе пригласить Реджину на ужин в один тёплый июньский вечер. Отчего-то мы обе знали, что это не обычные наши посиделки в моём дворе, но что-то, что может сделать нас либо очень счастливыми, либо вновь одинокими. И в тот потрясающий день 8 июня удача всё же была на моей стороне, потому как сейчас я пишу историю своей жизни, сидя в объятиях своей жены и чертовски широко улыбаясь. А она всё ещё ругает меня из-за моей речи.
