четыре слова

Очередной порез, алая струйка крови, свободно бегущая по запястью и исчезающая в сливе ванной, металлический запах, которого, возможно, и нет, но он явно ощущается уже на подсознательным уровне. Эрен с нескрываемым облегчением проводит по лицу пальцами, с тихим выдохом опуская руку и даже не пытаясь остановить струящуюся дорожку крови. «Последняя надежда человечества» на деле — восемнадцатилетний парень, безответно влюблённый в командира своего отряда и потерявший всякую веру в собственную важность. Вот уже два года Эрен, казалось бы, самый стойкий и ни за что не желающий сдаваться парень, возит лезвием по своим рукам, оставляя всё новые и новые отметины; ужасные полосы разной длины и глубины: параллельные, слишком короткие, чрезмерно длинные, пересекающиеся между собой, словно змеи, но приносящие необъяснимое удовольствие. «Ты больше не можешь регенерировать, Эрен, причиной, я думаю, является душевная травма, ибо в физическом плане ты абсолютно здоров», — не скрывая легкого волнения, говорила Ханджи. «Серьезно, Йегер, душевная травма? Ты, блять, рехнулся? Напомнить, под надзором чьего командования находится твоя туша? Я запросто могу постараться вправить тебе мозги, так что сосредоточься, сейчас не время для твоих розовых соплей», — извечная маска безразличия на лице хейчо, серьёзный тон. «Эрен, пожалуйста, соберись. Мы всегда рядом, если тебе нужно поговорить, поэтому не впадай в крайности», — в один голос вещали Микаса и Армин. Когда клинок первый раз оставил след на его руке, Эрен помнил хорошо не только потому, что Леви, случайно замахнувшись не туда, положил начало этому, но и потому, что боль, вперемешку со странным чувством уходящих проблем и идеально ровный порез длиной сантиметра три, принесли ощущение небывалого удовлетворения. Конечно, Эрен понимал, что саморазрушение — это мало того, что не выход из проблемы, а скорее её новое проявление. Но любое не так и не тому сказанное слово, лишнее действие или воспоминание заведомо обрекали владельца на желание провести миллиметровым металлом по коже. Поначалу Эрену казалось, что весь мир знает о его появившейся проблеме; будто они видят: он изменился в худшую сторону, стал слабее, ещё эмоциональнее и ранимее, но через время понял — чушь. Никому нет до него дела, никто ничего не заметил. Даже Микаса вела себя как обычно, хотя, возможно, всё осознавала, но не подавала виду. Через два месяца самоистязания Эрен понял ещё одно: людям плевать на остальных, если это косвенно или прямо не касается их самих. Увидел пьяного мужчину, завалившегося на пол и требующего помощь? Плевать. Плевать на то, что этот самый мужчина вовсе не алкаш, а у него прихватило сердце. Увидел, как на ближайший прилавок с хлебом и стариком-продавцом нападают хулиганы? Плевать, ведь людей вокруг много, кто-нибудь да поможет. То же происходило с Эреном: он старался вести себя как обычно, прятал боль глубоко внутри себя, вечерами запираясь в ванной и выпуская всё наружу, и люди покупались на его наспех надетые маски, никому ведь не нужны чужие проблемы. Конечно, он понимал, что ни одна живая душа ему ничем не обязана, но тогда зачем люди обещают всегда быть рядом и поддерживать при возникающих трудностях? Зачем говорят: «Я знаю тебя хорошо, ты не совершишь глупостей»? Потому вывод просится сам собой: даже близким людям плевать на твои проблемы. Кровь продолжает сбегать маленькими линиями вдоль кисти, капли падают на идеально белую поверхность ванной, окрашивая её в красный, а у Эрена перед глазами проносятся лучшие, на его взгляд, и самые дорогие сердцу моменты жизни: взгляд холодных серых глаз, впервые обращённый к нему без злобы; учащённое сердцебиение, когда Он проходит мимо и слегка задевает пальцами ладонь, нарочно долго смотря на свои руки; желание, удивление, первый поцелуй. Если бы Эрену сказали, что есть шанс всё изменить, чтобы не было боли, слёз и одновременно и спасающих, и уничтожающих лезвий на коже, он бы, не раздумывая, отказался. Пусть сейчас больно, пусть сердце разрывается на мельчайшие кусочки, отзываясь щемящим чувством беспомощности в груди, даже если весь мир вновь считает тебя бесполезным куском мяса, напрасно живущим за счёт налогов населения, — пусть; но то, что было между ними, он не отдаст ни за что на свете. — Я тебя люблю, — шепотом. Так, чтобы только Он услышал. — Что за телячьи нежности, Йегер? С чего вдруг потянуло на романтику? — нахмуренные брови, короткий взгляд, будто пронизывающий душу клинками насквозь, и сжатые в тонкую полу-дугу губы. — Заткнись, — совсем беззлобно. — Почему я не могу сказать то, что вертится на языке уже чёрт знает сколько? — теперь хмуриться настал черёд Эрена. — Потому что мы уже говорили об этом, балбес. Я не могу ответить тебе тем же, знаешь ведь. — И что? Моей любви хватит на двоих, вот... — договорить не дал леденящий душу голос, внезапно искрящий злобой. — Нет. Я не люблю тебя, Эрен. И никогда не смогу полюбить. Всего четыре слова, одно предложение, а боль настолько сильная, что кажется, будто земля накренилась и сейчас выступит из-под ног. «Я не люблю тебя», — не переставая эхом звучит в голове. Эрен ведь сам это понимал, так отчего сердце ноет? Может потому, что Он никогда не говорил этого вслух? «Я не люблю тебя», — всегда было само собой разумеющимся подтекстом, сквозившим в Его действиях. Поцелуи, объятия, секс — всё это было, но ощущения присутствия человека в душе — никогда. Эрен знал, что так будет и был готов. Он принял все условия Леви: никакой привязанности, никакой любви. Но нарушил их ещё до установленной связи. Парень был уверен, что сможет соблюсти пару ограничений хотя бы на деле, в душу ведь Он не заглянет, а следовательно, никогда не узнает правду. Но после пары-тройки раз не сдержался, выпалил совсем случайно, находясь на грани между безумным удовольствием и оглушающей тишиной. Сказал-таки, но сделал вид, будто не помнит. Леви, наверняка, не поверил в наигранные глупые улыбки, но ничего не сказал. Наверняка, знал всё с самого начала, но что-то останавливало послать назойливого мальчишку куда подальше. «Я не люблю тебя», — вновь звучит в голове Эрена так оглушающе, что хочется сорвать с себя скальп, лишь бы снова не слышать убивающие слова. «Я не люблю тебя», — именно это послужило отправной точкой для парня, навсегда въедаясь в кожу ядом, заставляя искать спасительные металлические пластины. Мир потерял любые краски, сливаясь в одно чёрно-белое пятно в виде утра и ночи; жизнь, которую раньше хотелось прожить как никто другой, потеряла свою значимость и надоедливым балластом тянула вниз. Титаны, люди, животные — всё смешалось в один мерзкий сгусток, который казался не отмываемым пятном на любимой форме отряда. Эрен лишь хотел, чтобы это закончилось. Чтобы боль, съедавшая душу и сердце заживо, прошла и оставила после себя только приятные покалывающие ощущения. Один глубокий порез, второй, третий, после шестого Эрен перестал считать. Приятное чувство исчезающей из мышц легкости давило не хуже каменной плиты, упавшей на тело. Внезапная сонливость ударила в голову облегчением. Тяжесть, скопившаяся во всем теле, каждый раз опускала руку, поднявшуюся было для нанесения нового пореза. Эрен закрыл глаза. Вот оно, чувство облегчения, которого он так сильно жаждал, но почувствовать которое всё никак не хватало смелости. Один вздох, второй. Каждый последующий отзывался в груди раскалённой лавой, желающей найти выход, но не имеющей на это права. «Я не люблю тебя», — наконец замолкает в голове.