Между двух огней

Все великое по модулю, вне зависимости от положительного-отрицательного знака, вызывает трепет в человеке. И именно поэтому, он замер перед величием войны, которое создано морями пролитой людской крови. Филиппа мутило. Над полем брани висело нечто беспокойное, заставляющее воздух звенеть. Он связывает это ощущение с религиозным видением, представляя, как над павшими насильственной смертью телами вьются роем уже безразличные к земному души, не находящие блаженного покоя. Парадоксально, что живым сейчас куда более спокойно: выжившие солдаты медленно бредут в сторону лагеря с ношей неподъемной усталости на плечах и осознанием собственной победы. На ликование нет сил ни физических, ни душевных. Филипп уверен, что не он один чувствует взгляды умерших, не один слышит их шепот. Порыв ветра заставляет поежиться. Мертвецкий холод. Очень спешно Месье разворачивается и идет следом за своими солдатами. Он и так задержался слишком надолго, отыскивая совсем молодого мальчика, который зачем-то ему улыбался, когда им доводилось сталкиваться до боя в лагере. Мальчик не вернулся. Филипп ни о чем не сожалеет, но если бы они встретились вновь, то он бы непременно заключил его в объятия, оставил бы на щеке поцелуй. Но щеки наверняка уже потеряли румянец, лицо - хоть тень эмоции. Наверняка он пал, пораженный, захлебнулся в грязи, а не знающие жалости ноги потоптались и переломали ему все ребра. На родине любили воспевать павших смертью храбрых, не видавших жизни молодых людей. Чепуха это все. Филиппу жаль, что так много молодых, нецелованных и недоласканных юношей не знали ничего, кроме боя, и умерли, без жалости сжигая себя в его огне. *** Это была великая беда и победа. Только в эпицентре боя Филипп чувствовал себя мало-мальски живым. Теперь же он ехал в Версаль, и окружающие его вещи казались миром второстепенным. Будто только что ему резало глаза ослепительное солнце, но на лицо вдруг набросили кусок ткани. Он был ослеплен увиденным светом. Нужно время, чтобы войти в колею. Пока еще он не скучает по войне, но едва глаза подзаживут, он захочет содрать с лица ткань, чтобы увидеть болезненно обнаженную, уродливую правду и почувствовать себя живым. *** Филипп чувствовал в себе силы быть человечным и, что бы кто не говорил, любил свою жену, пусть и не той любовью, которая принята в обществе. Лизелотта удивительно сильна. Глядя на нее, Месье видит опору, коей никогда не мог найти в лице Генриетты. При дворе она была чужой, и Филипп сразу показал, что он ей не помощник, если она желает прижиться и стать похожей на прочих дам и господ. Но ей не нужно было плести паутину из разговоров, намеков и флирта, чтобы привязать к себе интересом - да и такие вещи бы с Филиппом не прошли, уж он-то стоек к чарам такого толка. Но вместо этого Лизелотта откровенно показала, что ей нужно. Сумела услышать, что нужно Филиппу. Они умудрились друг друга понять и подружиться. Глядя на прочие пары при дворе, Филипп может сказать, что он не видит более счастливого супружеского союза. Ей бы передать их сына в заботливые руки нянь и найти кого-то, кто даст ей то, чего не смог додать Филипп - не может в силу неспособности и, возможно, недостатка душевных сил, которых хватает на дружбу, восхищение, но не любовь как к супруге. Он обещает себе присмотреться ко двору. Его Елизавета-Шарлотта слишком прекрасна, чтобы не обзавестись тайными поклонниками, о которых она, наивная, может даже не догадываться. *** Но все же ночью он остается не с Лизелоттой. Часы отбивают два ночи, когда Месье вынужден признать, что сон не придет к нему просто так. Он встает с постели и, сдвинув створку, пропадает в переплетения тайных коридоров. Ему не нужно быть провидцем, чтобы знать, что его ждут. Они виделись издалека, как только Филипп приехал, но Луи забрал его к себе, не подарив ни секунды того, чего хотелось больше всего: приблизиться к де Лоррену, заковать в свои объятия и целовать его лицо. Им удалось только встретиться печальными взглядами, которые вдруг пустили кровь по венам быстрее. Де Лоррен так часто говорил, что Филипп создан для любви. И в те мгновения, когда шевалье был рядом, его слова становились священным заветом. Они оба в них верили. Прерывать зрительный контакт было больно физически. - Наконец-то, - говорит де Лоррен. В его тоне нет привычной капризности, нет флирта. Он встает с кресла и пересекает комнату в пару шагов, замирая прямо перед Месье. Его улыбка ничего в себе не таит. Наверное, шевалье сам не догадывается, что улыбается. Филипп, глядя на эту улыбку, вдруг понимает, как соскучился. С щемящей нежностью в груди, с глупой наивной радостью просто от того, что он рядом. Месье стоит и смотрит на него очень долго. Потом берет чужое лицо в руки и смотрит снова. Под ладонями отдается чужое сердцебиение. У Филиппа в голове мелькает воспоминание крови на его руках - да такое яркое, что ладони на мгновение берет дрожь. Шевалье перехватывает их за запястья покрепче и глядит обеспокоенно. - Все в порядке, - успокаивает Месье. Шевалье кивает, поверив. Или сделав вид, что поверил. Он склоняет голову чуть вбок и спрашивает: - Почему ты меня не целуешь? Внутри Филиппа будто что-то расцветает. Шевалье как-то мигом рассеял сковавший душу страх. "Я люблю тебя", - хочет сказать Филипп, но вместо этого склоняется и целует, - "Я люблю то, что ты способен со мной сделать". Де Лоррен никогда раньше не целовал его так усердно. Филипп роняет его на кровать и усаживается сверху, поспешно срывая одежды, чтобы шевалье, - ради всего святого, пожалуйста, - его трогал, восполняя то, чего Филипп, словно воздуха, был лишен. Это как пир после ста лет неурожая, как победа после изматывающего сражения. Горячее солнечного света. Более искушающе, чем явление во сне обнаженной Елены юному монаху. Филипп позволяет своему телу вспоминать чужие руки и понимает, насколько большим зверством было отрывать их тела друг ото друга. Де Лоррен опрокидывает его на спину и целует, гладит языком, щекочет, изводя всеми своими действиями – и самим своим существованием. Филипп задыхается от того, как всего много. Первый раз он кончает, даже не коснувшись себя. Второй – его трогает де Лоррен, когда Месье сидит на его коленях и раскачивается на его члене, с трудом находя в себе силы не падать. Упал бы, если бы не держали. Колени, руки мелко дрожат, легкие качают воздух быстро-быстро, к каждый раз – со стоном-криком. Ему хорошо. Ему уже очень давно не было настолько хорошо. За окном стало уже светло. Де Лоррен тянется за краем чуть прохладного одеяла и укрывает их. Филипп жмется всем телом к горячему шевалье, прижимает холодные ступни к чужим ногам, чтобы согреться. Он давно не спал в такой мягкой постели и, что более важно, он давно не засыпал, утопая в запахе де Лоррена, чувствуя себя связанным с кем-то и с чем-то, помимо долга и своей сабли. Ему снятся кровавые реки и мертвые люди под мертвыми конями. Ему снится родное лицо на голове, оторванной от тела. И лицо слепит, слепит от жгущего солнца, свет которого безжалостно освещает то, на что способны люди на самом деле, вне тепличных условий дворца. Филипп не желает этого видеть, но терпеть притворство не в состоянии тоже. Хруст костей под копытами его коня, крики и плач, чья-то трусость, чья-то кровожадность, собственное желание выжить - и умереть, чтобы никогда больше не видеть подобного зверства. Он просыпается на мокрых простынях, его за плечо трясут. - Филипп, - зовет де Лоррен, и месье чуть не рыдает от облегчения, понимая, что никто не отсекал любимому голову, никто вообще не отпускал его на войну. Филипп подается вперед, сгребая его в объятия такие крепкие, что больно. Де Лоррен понимающе ни о чем не спрашивает, только мягко выцеловывает линию по его плече. Признаться, на фронте он не раз мечтал о большой оргии, но сейчас компания одного единственного человека каким-то образом заменяет все это. Филипп не готов переживать позор быть застигнутым кошмаром в обществе других людей. *** Он специалист в играх, которые играют при дворе. Он - тот человек, который когда-то придумал этикет и прописал все роли. Тем не менее, вплетаться в это оказывается сложно. Бессмысленность происходящей вокруг клоунады порой заставляет замереть и задуматься, всерьез ли эти люди так себя ведут? Неужели их действительно волнует какое-то новое сочетание сортов винограда в вине и перо в чьей-то шляпе? Да, это по-настоящему - когда-то Филипп говорил о том же, и порой его даже увлекало. Он поражается собственной мелочности и с ужасом понимает, что не пройдет и месяца, как все вернется к прежним стандартам, и он окунется во двор с той же легкостью, с какой и раньше. Все, что он видит сейчас пустым и глупым, по-настоящему ему займет. В моде синий цвет. Такого же цвета был его военный китель. Время пройдет, но останется де Лоррен. Он научится общаться с ним так, как раньше. И только чувства - они не меняются. Неожиданно для себя Филипп успокаивается. *** Они с Луи пересекаются еще реже, чем раньше. Брат будто нарочно избегает встреч наедине, и Филипп предполагает, что тот просто боится новой просьбы отправить его на войну. Луи не нужны поводы для отказа, но он бережет нервы их обоих. Филиппу и правда хочется уехать, но не воевать - глубоко в мыслях засел страх, что еще немного на фронте, и кошмары не уйдут никогда, скрученная внутри пружина напряжения никогда не отпустит. Он приходит к Луи без предупреждения и просит позволить уехать с шевалье и Лизелоттой в Сен-Клу. Наверное, Луи видит синяки под глазами Филиппа и его похудевшее тело. Наверное, он чувствует вину. Наверное, понимает, что эта просьба - необходимость, а не прихоть. Как иначе объяснить, что он соглашается без лишних разговоров? Только кладет ему руку на плечо и смотрит своим прямым любящим взглядом. - Я буду ждать писем как можно чаще, - говорит он. - Хорошо, - кивает Филипп. - Я буду стараться не забывать подавать о себе весточку. *** Шевалье, если и не рад отбытию от двора, то никак это не высказывает. Они лежат напротив друг друга и переглядываются. Разговор с Луи почему-то истощил Филиппа, и ему ничего не хотелось. Наутро он сообщает об отъезде Лизелотте. Она выслушивает его, но ехать решительно отказывается, ссылаясь на неокрепшее еще здоровье и на младенца, которого не может ни оставить, ни увезти с собой. Месье выслушивает и кивает. - Жаль, - пожимает он плечами и подходит к люльке. Его сын безмятежно дремлет, и Месье на миг даже боится слишком громко выдохнуть. - Я бы хотел, чтобы вы были рядом. Но не тут. Лизелотта обнимает его за плечи и утыкается лбом в плечо. Филипп поворачивается и заключает ее ответное объятие, прижавшись щекой к макушке. Лизелотта дышит коротко и неглубоко. - Тебе нужны не мы, - горько говорит она. Месье знает, что его ни в чем не винят, но все же становится очень, очень тоскливо. Ему меньше всего на свете хочется оставлять Лизелотту тут, совсем одну. Она не своя при дворе. Он выпускает ее из своих рук, боясь увидеть на ее лице слезы, но глаза Лизелотты сухи. Под его взглядом расцветает неуверенная, ободряющая улыбка, которая наверняка далась ей непросто. - Я вижу, что тебе здесь худо. Езжай. - Навестишь меня? - просит Филипп. - Только если на пару дней, - соглашается она после недолгого раздумья. Он целует ее лоб и уходит. Где-то резко хлопает створка окна, и младенец просыпается с криком. Лизелотта бросается к нему, а Филипп чувствует, что ему нужно уходить сейчас и побыстрее, иначе он рискует тут задержаться. *** Недолгая дорога не особо утомляет. Собственное предсказание сбывается: вдали от людей становится спокойнее. Ему перестают сниться сны, в которых умирает шевалье – сны прекращаются вообще, теперь его отдых похож на глухое забытье. Он поправляется – цвет лица становится здоровее. Возвращается аппетит. Филипп ловит себя на мысли, что хочет на бал, однако решает, что устраивать его тут слишком накладно, а возвращаться в пресвятой Версаль еще слишком рано. Он не готов к своему брату, дворцу и двору. У него есть свои музыканты, и они послушно играют его любимые вещи, когда они с шевалье ужинают. Чуть позже, будто читая мысли, де Лоррен встает с места и подает ему руку, словно даме, приглашая на танец. Филиппу не жаль, что он не переодет в женщину, но все же он вспоминает про пылившиеся в глубине гардероба платья. Они танцуют вдвоем, не стесненные этикетом и условностями. Можно не отпускать чужую руку вовсе. Можно улыбаться, не в силах сдерживать искрящуюся радость и прижиматься так крепко, как желается. - Знаешь, - начинает говорить Месье, не вполне уверенный, что этот разговор своевременный. – Скоро все кончится. Он начнет скучать по войне. Предчувствие этой тоски свернулось в груди тяжестью. Месье искренне хочет, чтобы момент не наступил, чтобы его желание ушло. Но знает, что этого не произойдет. Он не сможет долго переносить спокойствие. - Что ты имеешь в виду, любовь моя? – неожиданно грустно и серьезно спрашивает шевалье, притянув его к себе после очередного па. - Мне придется уехать на войну. - Ты только оправился, - обеспокоенно возражает шевалье и прижимает его еще ближе к себе. Ну конечно. Разумеется, он не желает отпускать его даже на шаг, будто чувствуя над ними какую-то угрозу. Будто он может противостоять всему, даже злому року, чтобы их не разлучили. Музыка звучит медленная. Они просто стоят в обнимку, слегка покачиваясь и слушая, как синхронно дышат. Месье чувствует, что ему нужно объясниться и не скрывать от де Лоррена то, что может определить их ближайшее будущее. Ему тяжело - слова кажутся противоестественными. - В моей жизни не так много вещей, которые заставляют меня чувствовать себя живым. Всего две, по правде. И я не могу их совместить друг с другом. Поэтому балансирую, как могу, - говорит он со вздохом. Негромко поясняет: - Я не могу взять тебя с собой на войну, поэтому нам придется терпеть расставания, пока нужда битвы во мне не утихнет. - В тебе может утихнуть другая нужда, - тихо, с некоторой опаской говорит де Лоррен. - Вот уж вряд ли, любовь моя, - качает Филипп головой, не сдерживая улыбку. Он касается лбом чужого лба. – Это вряд ли.