Fighting the gravity.

Акутагава думает, что это сплошной и беспросветный пиздец, когда перестает слушать музыку. В его квартире тишина и запах дешевых сигарет, одна из которых почти дотлела до фильтра, зажатая судорожно в тонких пальцах, и ребра сводит чужой болью, а руки дрожат в неровном треморе. Рюноске, у тебя астма. Рюноске, тебе нельзя курить. Рюноске, сходи ты уже наконец к психиатру. С детства слышишь сказки о родственных душах, мечтаешь: вот, вырасту, стану взрослым и суровым, найду своего Соулмэйта и уеду с ним на белом кабриолете в закат, а потом хоп, и тебе за двадцать, ты куришь и не можешь уснуть без таблеток, тебе хочется выть и биться об стены, а твоя родственная душа где-то там смеется в пьяной драке, не думая о том, к кому отходит вся боль. Акутагава тихо скулит, подняв голову к потолку — все тело горит огнем, и спрашивается, зачем берег себя все эти несчастные двадцать лет, зачем избегал падений и стычек, если на тебя всем абсолютно плевать? Рюноске, прими таблетки. Рюноске, заканчивай думать. У его Соулмэйта ярко-рыжие волосы, и глаза пронзительно-синие, и смеется он так, что не улыбнуться в ответ кажется невозможным, и в глазах окружающих он — картинка из журнала, ожившая модель «Вот таким надо быть», ходячий эталон ебаной идеальности, и только Акутагава знает, насколько порой сильным бывает его похмельная головная боль по утрам. Соулмэйт учится в том же университете, на параллельном потоке на два курса старше, и вряд ли в его вкусе болезненно-худые брюнеты с пустотой в глазах, душе компании наверняка подавай девчонку посмазливей, и кто в чужих объятиях будет думать о какой-то там мифической второй половинке? Рюноске, ему не нужен Соулмэйт. Рюноске, ему не нужен парень. Рюноске, ты лишний. Рюноске, отойди в сторону. Рюноске, ты мешаешь наслаждаться жизнью. Акутагава ровно два года как отходит в сторону. Узнал еще на первом курсе, когда, скрипя зубами, писал левой рукой, а в коридорах шептали: «Представляешь, тому рыжему милашке вчера в драке сломали запястье». У него с самого начала не было шансов, и картина маслом «Гордый Чуя с повязкой в окружении восторженных поклонниц» только подкармливает эту мысль. Кому нужны острые скулы и темные до черноты глаза, когда под одной рукой блондинка, под второй — изящная шатенка, и кажется, что врата всего мира открыты для тебя? Рюноске, свали уже наконец-то в закат. Акутагаве двадцать, и его жизнь закончена, потому что в свете уличных фонарей Чуя Накахара целует парня с руками в бинтах по локоть, и на мгновение жаль, что моральную боль родственной душе не передать — сердце словно сжимают стальные тиски. Акутагава не помнит, как добирается до дома, не помнит, как поднимается на нужный этаж, его душат рыдания, и легкие горят огнем от невозможности вдохнуть, и наконец-то ясно, как описать черный цвет. Плащ летит в одну сторону, рубашка — в другую, лезвие удобно ложится в руку, и ему практически, блять, не больно, когда он вверх-вниз полосует по ребрам. В глубине квартиры воем надрывается телефон, кровь ручьем утекает сквозь пальцы. Ему. Не. Больно. Рюноске, что ты творишь. Рюноске, остановись. Рюноске, хватит. Рюноске, ты переборщил. Акутагава просыпается в больнице и кончиками пальцев ощупывает тугую повязку на груди. Горло сдавливает болезненное отчаяние: какого черта кто-то кинулся на помощь? Хочется плакать, а нечем уже, слезы словно иссякли, и остается только негромко выть, судорожно комкая в ладонях белоснежное одеяло. Он знает, что, вернувшись домой, попробует снова, что в следующий раз он отключит телефон и не забудет запереть дверь, но по ушам вдруг бьет резкое «Ты знал». Сидящий рядом Чуя смотрит зло, поджав губы, и под глазами его темные тени. «Ты знал, ты с самого начала все знал, какого хрена?!» — срывается с места, с силой трясет за плечи, кричит в лицо пытаясь добиться хоть какого-то отклика. Рюноске, ты ждал этого. Рюноске, ответь. Рычит, устав от молчания, придвигается ближе, но вместо удара вдруг впивается в губы и целует, целует так, что из легких выбивает весь воздух, и руки сами ложатся на чужие плечи. «Какого черта ты не сказал раньше?!» — вгрызаясь в шею, кусая, зализывая, оставляя багровые засосы, «Я ждал тебя, всю гребаную жизнь ждал!» — сжимая в ладонях бедра, «Какой же ты идиот…» — запуская руки под больничную рубашку. Акутагаву трясет, Акутагаве снова нечем дышать, и получается лишь раз за разом шептать одно имя, толкаясь в чужую ладонь. Рюноске, с выздоровлением. После Чуя без вопросов дает выплакаться, целует снова — долго и тягуче-медленно, кладет ладонь на эластичный бинт, шепчет что-то на ушко, и облегченно выдыхает, слыша тихое «Я тебя прощаю». Обещает забрать к себе, обещает не отпускать на шаг, рассказывает о том, как сбежал с пар, устремившись в больницу, когда услышал о том, что «тот нелюдимый вчера ночью всего себя изрезал», клянется «Больше никаких Дазаев, никаких девчонок, только ты», и ему почему-то верится. И Акутагава впервые за долгое время может улыбнуться. Рюноске, поздравляем.