Мир твоими глазами

      Ох! Листопад! Всё моё нутро трепещет, когда яркие краски мелькают друг за другом: красный, жёлтый, оранжевый, где-то упадёт зёленый, вновь появится жёлтый, а за ним красный. Каждый листочек не похож на другой, словно снежинки. Одни из них маленькие, другие большие — все различны формой и размером, нет одинаковых. И сейчас резной лист клёна, кружась в медленном танце, опускался на землю. Порой кажется, что сейчас он закружится ещё быстрее, а это ускорит окончание его прекрасного вальса, но тут подхватит клинового танцора ветер и дальше с ним затанцует, поднимет повыше. Кто знает? Может шальной ветерок подует сильнее и сорвет ещё листьев? И уже второй, нет третий, или даже четвёртый подхватят первого и начнут собственный бал. Да, я так люблю листопады…       — Смотри внимательней, Алан. — прозвучал мой тихий и монотонный голос, когда я обратился к собственному сыну. Тот лежал на земле, раскинув руки и ноги, и принял позу звездочки. Его чистые голубые глаза, как цвет сегодняшнего неба, были устремлены на тот самый клиновый лист, — Этот мир разве не прекрасен? Что ты чувствуешь, когда смотришь на эти листья? Тебе становится тепло на душе от созерцания подобной красоты?       Как бы я не старался, но, к моему глубочайшему сожалению, не последовало ответа. Мой Алан продолжал молчать, как будто набрал в рот воды и не открывал его для того, чтобы она там и оставалась. Многим это показалось бы странным, однако меня подобное совершенно не удивляло. С самого детства мой бедный Алан был молчалив и асоциален: он не заводил друзей, не вступал ни с кем в контакт и никогда не обращал внимания на окружающий мир. Его совершенно не интересовало ни прошлое, ни настоящее или же будущее. Алан жил чисто в своем внутреннем мире, не давая даже мне, его отцу, зайти глубоко в его сознание. Поэтому каждую минуту меня мучили одни и те же вопросы: «О чём он думает?», «Что он чувствует?», «Что он желает?». Приходили они довольно часто и так давили на моё сознание, что не редко доводили до головных болей. Я продолжал смотреть через оправу очков на моего бедного мальчика, периодически сглатывая, чтобы наконец избавиться от этого надоедливого комка у горла, что любил подступать к нему в такие моменты.       — Алан? — попробовал я следующую бессмысленную попытку, прекрасно осознавая то, что сын и не шелохнется в мою сторону. Он продолжит лежать куклой на разноцветном ковре из листьев и смотреть пустым, тусклым взглядом в небосвод, а главное… Главным было то, что до сих пор мой мальчик ничего не чувствует: ни радости, ни грусти, совсем ничего! Я стукнул от нахлынувших чувств по земле кулаком, прощаясь с последней надеждой. Обратит ли Алан внимание хоть на это? Конечно нет… — Знаю, что ты не понимаешь меня. Этот листопад тебе и не сдался, — после короткого и нервного смешка моё тело подползло поближе к мальчику. Я накрыл своей большой ладонью его голову, проведя пальцами по чуть вьющимся белокурым волосам. — Я, наверно, уже утомил тебя… Ах… Осознаешь ли ты те слова, что я говорю тебе? Порой мне кажется, что ты меня совершенно не понимаешь.       Возможно, он и правда не понимал меня. У него был свой мир, своё восприятие всего. Да, у каждого человека оно индивидуально, но Аланово было за гранью фантастики. По крайней мере, если мы можем примерно представить о чём думает тот человек, который с нами близко общается, то как прочесть моего сына, начинающего говорить лишь в определённых случаях? Такая редкость происходила лишь тогда, когда тот нуждался в чём-то настолько сильно, что, скажем, это являлось для него чуть ли не жизненно необходимым. Но, к моему счастью, наше общение существовало и шло через его рисунки, которые я, взрослый человек с двумя высшими образованиями, порой понять был не в состоянии. Поэтому появился один исход: мой сын — большая неразрешённая загадка, которую я не в силах понять за целую жизнь. Всё это делало меня ужасно несчастным и образовывало большую дыру в душе. А ведь одно заветное желание: «Пожалуйста, дай мне познать Алана»… Почему же оно не может стать явью? Жалеть себя — бессмысленное дело, как и водить сына к психологу, с которым он не вступает в контакт. Я понимал это, но не мог прекратить ни одно, ни второе. До сих пор где-то глубоко внутри меня оставалась небольшая надежда на то, что повернётся так, как я мечтаю, однако судьба достаточно жестока, особенно к тем людям, что не замечают своего истинного счастья. Мне был дан ребёнок моей покойною женою, это уже должно было сделать меня самым счастливым человеком на свете, но я примкнул к остальному человеческому стаду, думая о том, что мой сын ведёт себя ненормально. Я желал для него по-настоящему замечательной жизни, пускай она у него уже и была, но я просто не замечал этого простого факта. Все эти сплетни и слухи со стороны про Алана от знакомых вбили в мою голову одну и ту же идею: «Он ненормален! Но если ты, Майк, дашь ему увидеть этот прекрасный мир и возможность общения с людьми, то станешь идеальным отцом». Я так сильно упивался в реализации своей навязанной «правильной» мечты, что забыл о желаниях собственного сына. Я построил в голове иллюзию того, что он нуждается в моей помощи, что ему просто необходимо общество. Как наивно… Но таков был я.       — Папа… — из раздумий меня вытянул голос Алана. Это было неожиданно и резко, отчего я вздрогнул, как пламя свечки, когда на него подуешь. Он вновь заговорил со мною? В такие моменты, хоть это и покажется чересчур сентиментальным, я был готов расплакаться от счастья.       — Да, Алан? — я говорил и прекрасно понимал то, насколько сильно дрожал мой голос. Появилось ощущение того, что если бы я сказать чуть больше, то из моих глаз хлынули бы рекою горькие слезы, а при людях, которые находились с нами в парке, мне было бы стыдно. Но желание поговорить немного с сыном заставляло идти разговор дальше. Ох, как я боялся того, что он замолчит и я снова не услышу его сотню лет! А я так хотел… Хотел слышать Алана. Каждый день! Всё больше и больше! Прошу, пусть он не прекращает!       — Папа — повторил Алан, после чего взгляд мальчика стал более осознанным, — Ты хочешь меня понять? — мой ребенок начал подниматься с земли, он до сих пор смотрел куда-то в пустоту, и даже если его взгляд был куда-то направлен, то тот шёл как будто сквозь объект.       — Да! Да! Очень хочу! — я был на седьмом небе. Неужели! Неужели мой ребенок наконец-то начал общаться как нормальный человек?! Это чудо! Чудо! Заставив себя подняться с земли вслед за своим мальчиком, я почувствовал как мои каштановые волосы нежно перебрал ветер. Сейчас он не был теплым как несколько минут назад, в эту секунду он был намного холоднее. Это заставило меня поежиться и напрячься.       — Рыба клюет… Папа… — Алан развернулся ко мне и его ледяной взгляд голубых глаз устремился в мои. Сразу же стало не по себе. Это мой сын. Мой мальчик заговорил и обратил на меня внимание, но его взгляд… От него исходила злоба и некий негатив, что заставили меня передернуться. Рыба клюет? Я был счастлив отвести взгляд на удочку, которую мы закинули в пруд ранее. Рыба! Точно. Я и забыл о том, что приехал с сыном на небольшую рыбалку… Как странно, что Алан обратил на подобную мелочь внимание. Я подсек и вытащил, но то, что я обнаружил, напугало меня до чёртиков.       — Что это?! Что это?! — на крючке висела голова рыбы. Живая голова рыбы! Она функционировала без тела! — Это бред! Мне кажется! — я перевел невольно взгляд на свой улов и осознал то, что вся рыба, которая попалась мне, стала одними живыми головами. Сердце забилось в бешеном ритме, мои зрачки сузились. Что за чертовщина?! Мешок позади меня, где находилась самая большая рыбина, задергался, как сумасшедший. Нет. Это сон. Я закрыл глаза, стараясь себя разбудить. — Это сон… Это сон! Это сон! — я перешёл на нервный крик, раскрыв глаза. Я желал сейчас того, чтобы я очнулся на земле рядом со своим милым Аланом, который смотрел вверх на красивый танец опадающих листьев, но вместо этого моя страшная картина ужасов не изменилась. До сих пор в банках пускали пузыри воздуха головы пойманных рыб, а мешок с самым большим уловом скакал по поляне. Это злая шутка! Да… Логическое объяснение должно быть! Пока я отвлекся на Алана, кто-то взял всю рыбу и поотрезал ей головы, бросив обратно в банку, а в мешок… Я сам засунул живую рыбу, поэтому она так и скачет? Я заставил себя поймать мешочек в руки, но труднее всего было туда заглянуть. Однако я должен посмотреть! Я должен убедиться, что всё это глупая шутка одного хулигана! Я посмотрел.       Отрубленная живая голова рыбы уставилась на меня своим липким глазом и жадно глотала ртом кислород. Я издал вопль, кинув мешок подальше в пруд. Чертовщина! — Алан! — Алана не было. Никого вокруг не было. Сердце отдавало в виски, отбивало ритм, как барабанщик или кукушка настенных часов в полночь. Я сошел с ума… Этого не может быть. Только сейчас я заметил то, что находился в парке совершенно один. Все люди пропали, деревья и небо потеряли свои краски. Я не мог различить ни красного, ни голубого. Абсолютно всё вмешалось в черно-серую палитру. Небо, деревья, птицы, пруд — одна гамма серых цветов, от которой меня затошнило. Почему всё стало таким безжизненным? Потерялись одни цвета, а отношение к окружающему миру изменилось в корень! Мой мир… Перевернулся с ног на голову. Мои темно-карие глаза метались из стороны в сторону. Я старался кого-то увидеть, кроме себя, старался услышать что-либо, кроме своего учащенного дыхания. Ничего нет! Никого нет! Легкие поднимались и опускались, мне показалось, что у меня приступ астмы, хоть я и не болел ею. Воздуха мне не хватало, да и он стал таким затхлым и тяжелым, что каждый вдох рубил моё нутро, как лезвие ножа — ЭЙ!!! — я выдавил из себя крик. Где все?! Где… Алан?