Это и есть романтика по-вампирски?

Не слышно сухого шелеста листвы, не слышно лая собак в подворотнях и жалобного завывания ветра, что разносит свой гул по пустым улицам, срывая с холодного, потрескавшегося асфальта ошметки старых газет. Не слышно жизни, она словно потеряла голос, охрипла и теперь держится болезненно-бледными руками за горло – она здесь больная и незаметная дама. Нежданная, коль можно так сейчас о ней выразиться. Потому что город пуст, и слышно в нем лишь саму тишину во всем ее проявлении – она крадется дворами, оседая на заборах и мусорных баках, изгоняя все шумы прочь. Город не дышит. Ведь у дыхания тоже есть звук. А у города есть только давящая, невыносимая тишина – такой просто не бывает. Но Юри не замечает злой тревожности, что окружает его. Он слишком погружен в свои мысли, в свой маленький и тесный мирок в голове – самокопание всегда давило на плечи, заставляло чувствовать себя кисло и ущербно, но несмотря на свое пагубное влияние, по-прежнему было любимым делом. Он проиграл чемпионат, опозорил свою страну, опозорил самого себя и вывихнул лодыжку, пока падал который раз подряд для закрепления статуса неудачника. Если бы ввели практику с минусами в оценках жюри – Юри уверен, он получал бы наивысшие баллы со знаком минус. Юри Кацуки вроде бы был неплохим фигуристом… Неплохим, правда. Да нет, он определенно был хорош. Пока не умерла его собака. Ну, реальные неудачники не смогли бы попасть на чемпионат мира. Зато реальные неудачники смогли бы занять последнее место и разрыдаться в туалете. А потом сбежать с банкета и сесть в такси, чтобы выехать в какое-то совершенно незнакомое и забытое богом место с учетом того, что в Лос-Анджелесе Юри впервые. Глядя на его кислую мину и безысходный вид, таксист по-доброму улыбнулся и завез своего пассажира в этот мертвый по ощущениям и опасный по виду городишко. Вот действительно – черт знает зачем. Но Юри и спрашивать-то не хотелось. Он всего лишь сказал – везите куда угодно, подальше отсюда. Лишь пару условий – море рядом, оно успокаивает и напоминает о доме… И бар хороший, чтобы залить свое горе великое и излить страдальческую душу первому встречному - предположительно бармену. А потом он бы умиротворился по максимуму, отошел от забытой и перемешанной в голове ночи и поехал бы обратно. Никто наверняка и не заметил бы, что он вообще куда-то отлучался. И вот он медленно ступает по серому темному асфальту, обхватив руками плечи, и тихо шмыгает в надежде не разреветься снова. И как же можно было так все запороть… Улица едва ли освещена желтым светом фонарей. Парочка из них в нерабочем состоянии, но тех, что светят, вполне хватает, чтобы город всецело не погрузился в темноту. Укутанные в несколько шарфовых слоев, бездомные греют руки у горящих бочек в конце улицы – теперь, когда Юри обратил внимание на присутствие людей, он стал улавливать бормотание и жалобы на тяжкую жизнь. Вместе с легким шлейфом запаха жженой резины по воздуху проносится зловещий гомон, предрекающий конец света. Звуки сирены внезапно оглушают, зазвучав где-то вдалеке. Становится неуютно. В центре улицы красуется здание, привлекающие барокковой лепниной на сводах колонн, афишами, что перекрывали друг друга на каменных стенах, и многообещающим названием. Убежище… Чтобы спрятаться ото всех, затаиться на время, убегая от проблем. Будучи в добром здравии, Юри обошел бы клуб десятой дорогой, но сейчас он знал наверняка – таксист не соврет – это было единственное заведение в городе, где можно напиться и забыться. И судя по рекомендациям, Юри должно там понравиться… пока же ему слишком по барабану. Потому без особого энтузиазма он проходит внутрь и занимает место за барной стойкой. Специфическая музыка для специфической толпы – она тут же оглушает. Люди вокруг немного пугают своим неформальным видом и безумными танцами, и Юри уже начинает жалеть о своей идее. Но лишь немного. Он слишком подавлен, чтобы дать этим мыслям вытеснить уже приевшиеся. Кажется, он начинает понимать истинную суть названия. Психушка тоже убежище - для сумасшедших. Толстяк бармен в грязной майке что-то спрашивает – Юри что-то говорит в ответ. Голоса теперь сливаются с музыкой и становятся фоновым звуком. Горло обжигает янтарная жидкость, что ему плеснули в стакан, и притупляет все, что было в голове. Включая здравый рассудок и способность рассуждать. Он уже и не думал о том, что ему нельзя напиваться – эту мысль вместе с прочими вытеснил хмельной дурман из опустевшего стакана. В это же время прямо над ним, прямо за темным деревянным потолком, на втором этаже клуба «Asylum» задумчиво рассматривал танцпол исчезнувший давным-давно человек, а теперь потерявший право причислять себя к людям. Окружал его мрак и загадочность, а красота силой своей убивала. Черные тени с радостью принимали в объятия, холод ложился на плечи, сверкали в темени клуба голубые глаза, ловя на себя световые вспышки. Среди круглых столов, отгородившись от безумия внизу, он был не один. Здесь, на балконе, собралась практически вся элита вампирской оппозиции города ангелов.