His neighbour

      Его сосед самостоятельный парень из богатой семьи.       Просто так получилось, что Чонгук живёт в одной квартире с Чимином, обычным студентом. Младший всегда был твёрдым и уверенным в себе, поэтому он не мог оставаться в родительском доме после поступления в университет на факультет бизнеса. Его отец, который является достаточно большой шишкой в городе, сначала хотел купить сыну квартиру возле университета, но Чонгук настоял на том, что будет снимать жильё за свои собственные деньги. Парень подрабатывает в компании своего отца, но из-за того, что студент пока ещё без высшего образования и опыта, деньги он получает небольшие. Но Чонгук говорит, что ему хватает. И, судя по маркам сигарет и одежды, так и есть.       Его сосед носит дорогие костюмы и завершает образ дерзкими серёжками в ушах.       Чимин всегда считал, что эти вещи несочетаемые, но затем он познакомился с Чонгуком. На самом деле, Чон — полный набор противоречий.       — Мне важно знать о комфорте людей, — говорит он, и Чимин почти давится вязким шоколадом, которым Чонгук пропитывает комнату своим голосом. Он говорит о заботе, а в его глазах лёд. Чимин не верит и ёжится.       — Я больше предпочитаю девушек, чем парней, — утверждает, а сам водит в квартиру исключительно представителей мужского пола.       — Ты всегда можешь обратиться за помощью, Чимин-хён, — говорит он, приподнимая кончики тонких губ, а в глазах явное «Разбирайся со своими проблемами сам, ты ведь уже большой мальчик».       Чимин не знает Чонгука, хотя живёт с ним больше полугода. Но он точно знает, что Чонгук всегда пахнет сексом, сигаретами и опасностью. Поэтому старается держаться подальше.       Его сосед скрывает божественное тело за тканью накрахмаленной рубашки.       В свободное время от университета, работы и секса, Чонгук обычно зависает в тренажёрном зале. Ему нравится, когда мышцы сладко ноют после изнурительной тренировки, но ещё больше ему нравится результат. У Чимина тело не хуже, определённо, но Чонгук будто бы создан для того, чтобы накачивать мышцы.       Когда он впервые увидел младшего без рубашки, то лишь удивлённо вскинул брови, потому что видно — парень много проводит времени в зале и работает над собой, что слегка странно из-за его плотного графика. Чимин не задаёт глупых вопросов, Чимин молчит и тихо наслаждается Чонгуком.       Его сосед трахает парней за стеной почти каждую ночь.       Подушка не помогает совершенно, а с музыкой, гремящей в ушах, уснуть невозможно. Чимин почти рад, что у Чонгука такая насыщенная сексуальная жизнь, но желание выспаться перед очередным учебным днём сильнее лживой радости.       — Ты не мог бы прекратить это?       — Не забывай, что я оплачиваю большую часть аренды, — говорит Чонгук на балконе, делая очередную затяжку после секса, и откровенно игнорирует потемневший взгляд Чимина из-под тёмной чёлки. Потемневший не из-за злости, а из-за возбуждения. Чонгук сведёт с ума любого, Чонгуком можно лечить импотенцию, а Чимин… Такой слабый и влюбчивый. Они оба это знают. Знают и продолжают играть в соседей.       У его соседа нет той мании величия и пафоса, как у других богатых деток.       Но Чонгук намного хуже.       Смесь горячей крови и афродизиака, внутренней силы и природной красоты, лёгкого эгоизма и цепляющего внутренности взгляда — это то, из чего создан Чон Чонгук, и Чимин тянет к нему руку каждый раз, когда видит. Хочет выпить до дна, но может лишь смотреть.       Смотреть можно, трогать нельзя.       Нельзя пить.       Нельзя целовать.       Нельзя любить.       Ничего нельзя.       Чонгук играет с ним и даже не скрывает этого. Хочет посмотреть, насколько силён Чимин, долго ли выдержит. Часто сидит на кроваво-красном кресле, делает до боли в лёгких глубокую затяжку и не сводит взгляда с него, пока они вместе сидят в звенящей тишине. Покусанные другими парнями губы приоткрываются, и строгий, по-дьявольски чёрный взгляд смягчается серовато-белым дымом. Но Чимин знает, что это иллюзия. Чонгук продолжает пристально смотреть на него, а лёд в глазах не трескается (и никогда не треснет).       Дым — всего лишь красивое украшение к этим пронзительным глазам и красным губам.       Чимин ни разу не смог досидеть до конца их маленькой ночной традиции. Возбуждённый член больно натягивает ткань в районе ширинки, а глаза слезятся от едкого дыма (и такого же едкого Чонгука).       Он убегает. Чонгук ухмыляется. Но Чимин на самом деле ещё слабее, чем показывает, потому что убегает лишь в свою комнату, а не из жизни Чона.       Среда. Ночь.       Чимин вваливается в душную квартиру, грязно ругаясь себе под нос, и открывает окно в гостиной, чтобы проветрить.       Руки дрожат, сердце одновременно обливается кровью и бешено грохочет в груди, а член стоит колом. Тело так сильно напряжено, что кажется, будто мышцы просто разорвутся от напряжения. Но этого не произойдёт. Как бы этого не хотел Чимин.       Вы не должны знать, что произошло. Вам нужно знать только одно: Чон Чонгук. В нём причина страданий Чимина. В нём причина радости Чимина. В нём причина возбуждения Чимина.       — Блять, — бляшка ремня не поддаётся мужским пальцам, и это раздражает Пака. Его раздражает и собственная реакция тела. Прошло больше полугода, как они знакомы, и больше трёх месяцев, как Чимин понял, что крупно попал, а тело реагирует неестественно ярко и сильно. Будто впервые. Будто Чимину снова шестнадцать.       Парень валится на свою кровать и утыкается лицом в подушку со стоном, потому что, наконец-то, его член освобождён и сейчас трётся о белоснежную простынь. Пак тянет отяжелевшую руку ко рту и облизывает ладонь языком, а затем опускает её вниз. Слюна с привкусом алкоголя остаётся на подбородке, животе и лобке. Чимин чувствует небывалое облегчение и лёгкость, когда берёт свой член в руку. Мышцы ног тянет, потому что он слишком много времени провёл, танцуя, но сейчас это неважно. Сейчас важно то, что он хочет побыстрее спустить в кулак.       — Впервые я рад, что мы живём вместе, хён, — от знакомого прокуренного, но безумно волшебного голоса, всё сжимается внутри, и Чимин больше не чувствует лёгкости. — Ты так быстро ушёл. Тебе не понравилось представление, хён?       Он не заметил, когда пришёл Чонгук. Чон не должен был приходить.       «Хён» режет по ушам, потому что Чимин не чувствует себя старшим. Когда ты имеешь дело с Чонгуком, нужно забывать о своём возрасте.       — Нет, — бормочет он и пытается незаметно продолжить двигать рукой. Возбуждение накрыло с головой, и это просто сумасшествие, он хочет поскорее покончить с этим. Даже, если он обнажён и стоит раком перед Чонгуком. Даже, если каждый уважающий себя хён так бы не поступил. Член ноет, потому что движения медленные и незаметные, но это максимум, что сейчас может позволить себе Чимин.       — Жаль, потому что мне до безумия понравилась твоя реакция, — Чонгук смеётся грудным смехом, и Чимин замирает, ощущая пробегающие мурашки по позвоночнику. — Нет-нет, ты продолжай. Мне льстит, что даже мой милый хён не сдержался и в открытую дрочит на меня и мой голос.       Чимин рад, что сейчас не видит Чонгука. Рад, так как знает: этот монстр выглядит крышесносно и великолепно. Он бы запачкал себя спермой сразу же, если бы увидел чужой взгляд, блуждающий по его телу.       — Ох, Чиминни, что же мне с тобой делать? — наигранно грустно спрашивает Чонгук, а затем неожиданно сжимает ягодицы Чимина, из-за чего он стонет. Больно. И одновременно охуенно.       Если он сейчас трахнет Чимина, то больше не будет никаких игр. Чимин со временем станет свободным и здоровым. Болезнь Чон Чонгук пройдёт.       Чимин не знает, что Чонгук думает о нём, да и не хочет знать. Наверняка, ничего хорошего.       — Делай, что хочешь, — сипло отвечает он, и, Господи, что это? Атмосфера в комнате накаляется, а тишина давит так, что Чимин почти разрывается. Но он чувствует волны эмоций, что отходят от Чонгука. Воздух сгущается, и старший едва заметно начинает дрожать. Такое было, когда отец Чонгука пытался всунуть ему в руки ключи от новой квартиры. Такое было, когда один из парней, которых младший приводил на ночь, пролил кофе утром на чужой отчёт.       С тех пор Чонгук не пускает в квартиру отца.       С тех пор Чонгук выгоняет своих мальчиков для траха сразу после секса, не оставляя ни одного на ночь.       Это ярость.       В ярости Чонгук невероятно опасен. Он не кричит, не разбивает всё подряд. Его ярость холоднее января и острее самого тонкого лезвия. Чимин зажмуривает глаза, пытаясь сдержать порыв обернуться и убедиться в своих словах.       — «Делай, что хочешь». Ты разочаровал меня, хён, — говорит Чонгук, одной рукой с силой сжимая его бедро, а другую поднося к губам. Спустя мгновение Чимин чувствует мокрые пальцы, нажимающие на дырочку. — Забрать из тебя эту природную стеснительность, и ты станешь обычной блядью.       Чимину больше не жарко и не душно. Ему кажется, что кожа покрыта снегом, потому что голос Чонгука ледяной до ужаса. Пак тяжело сглатывает слюну.       — Ты бы каждому позволил увидеть себя в таком открытом положении? — продолжает Чонгук, пытаясь утопить Чимина в обиде и боли. — Думаю, что да.       Движения пальцев внутри Чимина становятся жёстче, и он тихо скулит во влажную подушку.       — Н-нет, — возражает он, потому что это не так. Единственный, кому он позволит видеть себя настолько открытым — это Чонгук. И он это прекрасно знает.       Звук расстёгивающейся ширинки и шуршание за спиной. Чимин борется с дрожью и ждёт.       — Нет? Тогда почему мне так легко позволяешь делать всё это?       Чонгук прикасается к нему по минимуму: придержать за бёдра руками и изредка поглаживать подкачанный зад. Никаких поцелуев, долгих прелюдий и нежности. В этом весь Чон Чонгук.       — Ты знаешь почему, — выдыхает Чимин, а затем громко стонет, когда сосед медленно входит в него.       — Знаю, поэтому не понимаю, почему ты готов отдаться мне, хотя знаешь, что это лишь на одну ночь. Лучше всех знаешь.       Чимин молчит.       Чонгук тоже молчит. А затем начинает ритмично двигаться, вытрахивая ту самую природную стеснительность старшего, заставляя стонать похлеще заправской шлюхи.       В постели Чонгук такой же, как и в жизни. Сильный, жёсткий и властный. Чимин просто теряет голову и пытается укротить ключом бьющие из него эмоции и ощущения, но, когда тебя натягивает Чонгук, это сделать невозможно. Он заставляет чувствовать только себя, думать только о себе и любить только себя. Нельзя ни о чём больше думать, только о нём.       — Чёрт, какой же ты узкий, хён, — хрипит Чонгук, и Чимин стонет, потому что Чонгук знает, когда и что нужно говорить. Член задевает его простату, и Пак уже чувствует себя на грани. — Если бы пару месяцев назад я собственными глазами не увидел, как тебя ебёт какой-то парень, то подумал бы, что ты анальный девственник.       Это ведь комплимент, да?       Пусть и не такой, к каким Чимин привык.       Чонгук ускоряется, а Чимин задыхается от этого. Губы покусаны, тело в поту, а внутри всё горит синим пламенем. Пошлые шлепки, скрип кровати, сбитое дыхание и запах секса доводят Чимина до сокрушительного оргазма.       В голове ни одной лишней мысли, внутренние мышцы сжимают крепкий член Чонгука, а сладкий голос срывается от криков, из-за чего получаются лишь жалкие хрипы. Белоснежная простынь теперь смята и запачкана его собственной спермой.       Чонгук трахается для себя, а не для кого-то. Поэтому продолжает двигаться внутри Чимина, несмотря на очевидную боль старшего.       — Потерпи, хён, — говорит Чонгук и ласково проводит ладонью по спине. Первое за эту ночь прикосновение. — Я уже почти.       Чимин понимает, что Чонгук кончил только, когда тот выпускает из своих грешных губ что-то между стоном и рыком, замирая на месте. Чужие ладони оставляют на бёдрах синяки, а анус печёт из-за секса. Чон отпускает его, и Пак сразу же устало плюхается на кровать, чувствуя, как дерёт горло. Он действительно сорвал голос.       — Вау, — вздыхает Чонгук, когда слезает с кровати и подходит к Чимину, чтобы взглянуть на его лицо, повернутое в сторону. — Ты выглядишь таким разбитым, хён. Кажется, я действительно перестарался.       В голосе ни намёка на жалость или раскаяние. Чимин и не ожидает этого.       Он открывает глаза, хотя это невероятно трудно сейчас, и едва слышно хмыкает.       Его сосед даже не разделся.       Чимин оглядывает Чонгука и вздыхает. Белая рубашка полностью расстёгнута, из-за чего видно поджарую грудь и стальной пресс, брюки расстёгнуты, из-за чего видно чёрные боксеры, а тёмная чёлка прилипает ко лбу. Взгляд твёрдый, как и всегда, а движения точные. Он не дрожит, как Чимин, и полностью контролирует своё тело и эмоции.       Длинные пальцы хватают пачку сигарет из кинутого на пол пиджака и вынимают одну. Эти сигареты крепкие и едкие, но они идеально подходят Чонгуку. Будто бы созданы для него.       Теперь аромат пота и недавнего секса разбавляет запах никотина. Густой дым медленно идёт вверх, и две пары карих глаз наблюдают за ним. Затем Чимин снова смотрит на чужие губы, которые так эстетично обхватывают сигарету. В глазах Чонгука мелькает секундное блаженство.       — Прошло? — спрашивает Чонгук, а Чимин непонимающее хлопает глазами. Осознание приходит не сразу, но, как только это случается, Чимин переводит взгляд на пол.       — Прошло, — твёрдо говорит он, тяжело сглатывая, потому что ни черта не прошло. И не пройдёт, если они и дальше будут соседями. Но нужно соврать. Чонгук ожидает, что он солжёт. Буквально настаивает своим взглядом на этом. За них двоих решает Чонгук. Всегда.       — Отлично, — отвечает Чонгук спокойно, не ожидая другого ответа, и от удовольствия прикрывает глаза, когда делает очередную затяжку.       Его сосед без ума от терпких сигарет и вязкого дыма.       А он без ума от соседа.