number 13

      Если считать, что жизнь начинается с первого прерывистого вздоха, то Тэхён, снова сидящий на краю неизведанной пропасти своего пошатанного рассудка, с нездоровым смехом ответит: нет, ибо его жизнь обрела вокруг себя вселенную, когда он посмел словить в безлюдном переулке чужой взгляд и широкие, уверенные донельзя шаги — кажется, тогда Юнги шёл прямиком в подвал какой-то заброшенной многоэтажки, шаркая потертыми конверсами по мокрому асфальту.

попытка номер пять: маска

      Тэхён прыгает по сбитым ступенькам и смотрит под ноги, смеясь, когда шнурки попадают под подошву, а он сам пытается удержать равновесие на самом кончике ступени — снова искристо улыбается, когда замечает чужой угрюмый взгляд прямо через стеклянную дверь.       — Хён, — у Тэхёна голос грубый, пробирающий до дрожи, а у Юнги еще грубее, что, кажется, заставляет пережить сотни судорог по телу и один сердечный приступ, когда он хрипловато смеется и кусает бледные губы, размазывая кровавые следы по мягкой коже.       За Тэхёном наблюдают внимательно: смотрят, как тот чуть ли не падает, когда стеклянная дверь летит на него при неудачном открытии; как несуразно смотрятся эти кожаные штаны на худых бедрах и как курьёзно проглядывают костлявые коленки из-под растянутой ткани. Тэхён — сплошной абсурд, и его фразы, вечно разряжающие обстановку, почему-то из раза в раз обретают все больше необъяснимого смысла. И сейчас, когда он, все также тушуясь и вечно краснея, отдаёт в руки Юнги свою маску и лепечет что-то о неудачной ночной охоте, — у самого Юнги замирает на миг сердце.       — Ты идиот, — бросает маску на стойку и тянется рукой к тэхёновой шее — такой смуглой, что хочется укусить, — придумай что-нибудь новое, если хочешь закадрить меня.       — Это уже пятая попытка, — еле слышно шепчет Тэхён и губами подхватывает застоявшийся воздух. Шумно глотает слова, но добавляет: — На десятой у меня тронется крыша.       — Разве не уже? — не забывает поддать едкого сарказма Юнги: он сидит на своём излюбленном барном стуле и, закинув ногу на ногу, извечно поглядывает на свои бледные руки, сплошь усеянные десятками татуировок, — у его друга Хосока действительно талант. — Твоя маска скоро станет посмешищем, не находишь?       А Тэхён молчит — смотрит завороженно на золотой ролекс, удушающий костлявое запястье, и на пальцы — поверх них снова красуются дешёвые пластыри. На его собственных пальцах серебряные кольца; на его лице две и еще одна непередаваемая эмоция. Оба снова под гипнозом — и так уже в который раз:       — Так ты исправишь мою новую маску, хён?       И Юнги соглашается, вновь называя довольно увесистую цену за собственную, как он говорит, «безупречную» работу. В его руках не в первой лежит крохотная тэхёнова жизнь, скрытая под самодельной кожаной маской, порезы на которой настолько неумелые, сделанные явно ржавыми ножницами, что улыбка жжет бледное лицо — Юнги позволяет себе отпустить чувства наружу.       — Тэхён, — тихо-тихо зовет Юнги и нагибается через прилавок непроизвольно близко: тянется растянутыми в улыбку губами к чужим пальцам и мимолетно целует в окровавленные костяшки, — ты сломаешься. Не выдержишь ведь.       Тэхён неосознанно кивает и лишь одергивает руку, поворачиваясь абсолютно в другую сторону, — его сердце снова подводит. Его надежда снова даёт трещину.

попытка номер девять: слабости

      Тэхён прекрасно знает, что если наведаться к Юнги в среду, то там обязательно можно будет застать и Хосока, который точно-точно будет сидеть напротив, за стеклянным столом, и пить излюбленный разбавленный кофе из жестяной баночки, а Юнги непременно будет рассказывать что-то о настырных клиентах и неудачных ночных охотах в заброшенных переулках их огромного города. И даже сейчас, когда их разговор плавно переходит в спор, Хосок всё равно слушает внимательно и даже не замечает, как на пороге салона возникает Тэхён, закутанных в вязаный шарф буквально по покрасневшие уши:       — На улице холодно, — констатирует он и проходит внутрь, бросая свое кашемировое пальто на стул возле двери. — Могу посидеть здесь?       Ему в ответ оживленно кивают, лишь Юнги, оглядевший его с ног до головы, закатывает свои нереально черные глаза и подставляет под исхудавшую щеку кулак: опирается и смотрит, как Тэхён присаживается непроизвольно близко к нему и смотрит так выжидающе, что Хосок смеётся и произносит коронное: ей богу, педики. В ответ Тэхён улыбается по-своему заразительно и тыкает острым локтем Юнги прямо под ребро, на что получает щелбан от Хосока и мягкое: не обижай Шугу, ладно?       Юнги закатывает глаза и исступленно смотрит на друга, хмуря темные брови:       — Иди нахуй, ладно? — он пытается спародировать чужой голос, но срывается: смеётся и прикрывает ладонью рот, когда ловит взглядом не угасающую улыбку Тэхёна, который, кажется, сел еще ближе — их коленки под столом окончательно соприкасаются; это жутко странно.       Хосок уходит, лишь когда получает от Юнги отменный пинок по тощей заднице, а Тэхён, даже не вставший из-за стола, дабы попрощаться, что-то шипит себе под нос и кидает взгляд в сторону закрывающейся двери:       — Юнги, давай поговорим, — Тэхён пытается сказать слова как можно более четко, не запнуться на слогах и, главное, не посмотреть старшему в глаза — это опасно.       — Давай, — и Юнги заставляет все мысли за миг испариться — умереть морально и точно-точно воскреснуть лишь на его тихом: — Только я начну первым, договорились?       Конец — Тэхён пропал.       — Тебе не кажется, что все эти касания, твои попытки хоть на шаг приблизиться ко мне ещё ближе — тотальный пиздец? — голос за момент грубеет, хрипит и заставляет Тэхёна сжаться под изучающим взглядом: он смотрит себе под ноги и сжимает костлявые коленки, в руках теребя край помятой белоснежной футболки.       — Я лишь хочу быть рядом с тобой, — ногтями Тэхён проводит по столу и сам шипит от омерзительного звука, эхом отдающегося в ушах. — Я знаю, что небезразличен тебе. Иначе бы ты просто загрыз меня прямо на этом столе и сожрал к чертовой матери, потому что в моих жилах течет твоя излюбленная кровь тупых полицейских.       Юнги лишь кивает и садится на кожаный диван, вытягивая ноги вперед. В его руках чашка крепкого кофе, который Тэхён так сильно ненавидит, что в мокрых снах готов ощутить его вкус на чужих губах — так будет правильно. Ему нравится наблюдать, как Юнги меняется в лице, как темнеют его красные глаза и как обнажаются заметные клыки, на которых кровь во время их совместных обедов смотрится чересчур сексуально.       — Ты ещё слишком юн и слаб, чтобы быть рядом со мной — мы абсолютно в разных мирах, Ким Тэхён, — когда на губах остается последняя капля терпкого кофе, а перед глазами сплошной туман от ненужных мыслей — Юнги позволяет себе тихо добавить: — Я лишь хочу уберечь тебя.       — А я просто хочу быть как ты, хён, — и Тэхён срывается: подходит к Юнги ближе, садится рядом на диван и хватается за его ледяную ладонь. — Прошу, Шуга.       — Приходи на следующей неделе — поговорим, — и он вручает Тэхёну в руки новую, зашитую маску, которую так и не вернул в прошлую встречу. — У тебя будет лишь один шанс.       Юнги тошно от собственных чувств, которые терзают его вот уже пять лет. Ему просто надо уничтожить себя — тогда и Тэхёну, должно быть, станет легче. А Тэхён когда-нибудь ответит, что ему чертовски больно.

попытка номер тринадцать: взять и не вернуть

      На глазах у Тэхёна слезы — они видны даже на нещадно почерневшем белке, на котором алые капли радужки смотрятся настолько несуразно, что Тэхён проклинает себя за собственную родословную; на губах еще ощущается адский вкус человеческой плоти — кажется, сегодня он убил ребёнка. На языке отвратительной гущей оседает крепкий кофе, который он глотает литрам, чтобы избавиться от послевкусия детской крови — Юнги смотрит на него свысока, разглядывает осветленные тэхёновы волосы и улыбается, заставляя юношу схватиться трясущейся рукой за собственный живот и сплюнуть на пол застоявшимся в глотке кофе:       — Я ведь говорил, что ты не выдержишь. Из тебя самый жалкий охотник, — бросает Юнги и отходит от Тэхёна, лишь искоса наблюдая, как тот плюётся на пол чужой и, вероятно, даже собственной кровью. — Твой желудок не может переварить юное человеческое мясо — бред какой-то.       Тэхён пытается встать: хватается руками за стеклянный стол и измученно смотрит на него — властного, прекрасного хёна, который не без улыбки рассматривает исхудавший силуэт перед собой, и тэхёновы губы маняще приоткрываются, роняя еле слышное: плевать.       Юнги пытается доказать себе, что всё делает правильно, когда хватает Тэхёна под руку и сажает на кресло, когда оставляет кофейные капли на чужих губах и целует так глубоко, что задыхаются оба — неистовая боль. Его ладони ледяные, грубые, властные, вызывающие по телу дрожь, от которой у Тэхёна голова кругом; ему хочется ощутить чуть больше, когда они снова целуются и на языках пробуют чужую горькую слюну — с кровью.       — Я не хочу, чтобы ты был со мной.       — Я в курсе, хён.       В комнате застояло пахнет гнилью — Тэхёна воротит, и он отпрашивается в уборную, стараясь устоять на трясущихся ногах. Юнги лишь смотрит, как тот ненамеренно сбивает плечами каждый угол его студии и опирается на дверь, ведущую вовсе не в уборную. А Тэхён под этим уничтожающим взглядом открывает мастерскую и как-то отрешённо улыбается, замечая на стенах потрепанные эскизы масок главарей охотничьих группировок.       — Рисовать ты явно умеешь лучше, чем любить, — отмечает Тэхён и липнет к стене, когда тяжелый удар приходится промеж лопаток, а едкие слова застревают в горле вместе с жуткой тошнотой.       — Напрашиваешься? — шипит почти на ухо Юнги и царапает ногтями чужую девственную кожу, касаясь её именно там, где ему когда-то было запрещено самим собой. Но он назло продолжает ласкать тощие ребра, шептать на ухо какие-то проклятия и убивать Тэхёна окончательно. — Давай назовём это уроком: сможет ли Ким Тэхён выпустить своего внутреннего дьявола наружу? Или так и останется жалким посмешищем среди Сеульских гулей?       В ответ он слышит лишь тихий скулёж, от которого заштопанное миллионы раз сердце снова рвётся — это адски больно. Но Юнги терпит: касается пальцами спины, острых лопаток и почти незаметных шрамов на бритом затылке. Он помнит, как давно — около шести лет назад — встретился лицом к лицу со смертью, когда несуразно касался чужих отросших волос и смеялся, считая, что грани для любви не существует. Тогда ему было не больше двадцати, а Ви — парнишке, что разделял с ним эту жизнь, почти шестнадцать. Они оба помнят всё — от несуразных объятий до жутких драк и смертей обоих — таких же нелепых, как и последующая реабилитация.       — Прошло много лет, а они так и не зажили, — Юнги вцепляется ногтями в чужие худые плечи и тянет на себя, заставляя Тэхёна окончательно потеряться в пространстве и спиной ощутить чужие кагуне, крепко пережавшие его тело, — я даже совладать с собой не могу. Черт возьми, ты видишь, что со мной происходит?       И Тэхён видит, как горят чужие глаза, как часто дышит и исступленно смотрит на пленяющую кожу покрасневшей шеи, вспоминая, как еще давно позволял себе кусать там слишком сильно — до крови на языке и оргазма на губах. У обоих голова кругом, когда укусы переходят чуть ниже — к плечам, становятся настойчивее, потому что, о черт, у Юнги зубы такие острые, что сотни кровавых водопадов струятся по худой тэхёновой спине:       — Всё, как раньше, да? — он прячет легкую, почти незаметную улыбку в изгибе широкой шеи, а потом легко целует за ухом — ностальгия. Тэхён плавится от настойчивых рук и шепчет в ответ еле слышное: хён, разве сейчас всё правда, как раньше?       — Да, — отвечает старший и оглаживает рукой чужие бедра. Сейчас действительно всё повторяется, только у Юнги в сердце нет любви — чувства, которое он так давно еще мечтал познать (вместе с Тэхёном). Он действует на поводу инстинктов — кусает загривок, пробует на вкус смуглую кожу и позволяет себе слизнуть кровь и ощутить, как капли оседают на гортани и стекают ниже — кажется, даже в лёгкие, потому что Юнги задыхается.       — Я хочу съесть тебя.       — Тогда я умру, — смеётся Тэхён, но откидывает голову назад — ослепляет щурившегося Юнги своей улыбкой и кусает губы до крови, маня прикоснуться к ним еще ближе, — хочешь этого?       В ответ молчат: сжимают руками худосочные бока, заставляя нагнуться сильнее и снова болезненно удариться головой о бетонную стену. Тэхён впечатывается лицом в какой-то потускневший рисунок и шипит от боли в ушибленном виске; его глаза ослепляют чужие — ядерно-красные, а сам парнишка теряет рассудок, когда когти проходятся по позвонкам и ниже — к местам, где, по мнению Юнги, у Тэхёна должны расти крылья. Он оглаживает бедра широкими ладонями, царапает кожу собственными кольцами и бьет по ягодицам, когда Тэхён тихо скулит и мажет кулаком по стене, потому что его собственное сердце болит неистово, а пальцы старшего, смазанные в чем-то холодном, входят грубо, растирают по внутренним мягким, грязным стенкам лубрикант и, как итог, вовсе уничтожают. Он не может совладать с тем, как Юнги грубо вычищает из него всю эту грязь, как плюёт в сторону от одного вида на чужую задницу и как снова нещадно льёт на его анус смазку:       — Всё как раньше, Тэхён, — и он снова толкает внутрь пару пальцев, тянет мышцы чуть вверх и смотрит, как капли стекают по растянутой дырке и струятся по бритым яичкам ниже — к возбуждённому члену. — Тебе ведь нравится, как было раньше?       Тэхён кивает и жмурится, потому что Юнги толкается медленно: головка входит туго, но он ждёт, потому что самому больно от того, как внутри тесно и жутко-жутко жарко. Он старается схватиться за худые бедра и войти глубже, но лишь может уткнуться головой в чужое плечо и проклясть их обоих за всю несуразность этого момента. Трахаться у стены жутко неудобно, потому что Тэхён тяжелый, а всё такой же невысокий Юнги просто не в состоянии удержать его тело на руках или просто придержать одно бедро на весу, поэтому он выходит полностью и приказывает младшему лечь на грязный, давно уже не мытый пол — ничего, и не такое раньше было.       На теле Тэхёна десятки синяков, шрамов от операций и просто пожизненных — от падений, полетов и пара от Шуги. И сейчас, когда Юнги снова входит грубо, хватается за острые щиколотки на длинных ногах, закрывает глаза и дышит часто, Тэхён позволяет себе глухо простонать чужое имя и также закрыть глаза. Юнги продолжает двигаться в собственном темпе, кусаясь за накаченные икры и ногтями вскрывая кожу на бедрах, — ему нравится кровь.       — Ви, — с этим именем Юнги кончает на смуглый живот и разрешает Тэхёну прикоснуться к себе — также забрызгать кожу белесыми каплями и упасть на пол вместе с ним. Юнги считает, что кончить с именем возлюбленного на губах правильнее всего. И Тэхён это знает, поэтому лишь слабо улыбается, шаря рукой по полу в поисках собственных джинсов и смотрит, как чужие глаза — полные ненависти — смотрят на него, изучают, а потом лишь закрываются, когда сам юноша хочет что-то произнести.       На тринадцатой попытке на тэхёновом лице пошли трещины — от ударов, от слабости и собственной ненависти. А Юнги оседает на дощатый пол и хватается пальцами за местами уже поседевшие волосы — он позволил себе то, о запрете чего клялся совсем давно.       — Теперь я как ты, хён? — на губах у Тэхёна слишком много крови, которую он стирает о собственные ладони. А за спиной у него крылья, которые Юнги ненавидит, кажется, ещё с их первого знакомства.       — Этого никогда не случится — знаешь же, — жмет плечами старший и смотрит на наручные часы — циферблат забрызган чужой кровью и спермой. И его рук филигранно касаются чужие кагуне: почти неощутимо проводят по линиям жизни, а потом обвивают запястье, на миг замирая.       — Тогда я просто стану лучше тебя, — и на этих словах Юнги поднимает на мальчишку свой взгляд. Перед ним Ви — он уверен.       Мин Юнги — это слетать в другую галактику и не вернуться; это апостасия, случившаяся с растерянным парнишкой Тэхёном, однажды посмотревшим в его бесконечный взгляд. Он под необъяснимым гипнозом, которому объяснения не дано в скептицизме.

Потому что если Юнги сделает шаг — Тэхён точно-точно повторит за ним.