Раздели с другом

Редактор устало снял пенсне и уставился на Николая чуть рассеянным, но все же суровым взглядом. — Это никуда не годится! Опять вы сочиняете небылицы… — Во-первых, что значит — опять? — Николай ехидно прищурился. Он был готов защищать свой очерк до последнего вздоха. — Помнится, предыдущие мои статьи вы пускали в печать весьма охотно! Во-вторых, ничего это не небылицы. Очерк я писал по рассказу очевидицы, благородной дамы строгих нравов. — Что ж за дама такая? — Лизавета Кирилловна Шишкина, кузина графини Авдотьи Шуваловой. В том году она приезжала просить в полку за сына, знала лиц… — Николай загадочно смолк. Недоверия в физиономии редактора ничуть не убавилось. Ради приличия он пошуршал листами, принесенными Гречем, потом убрал их в стопку. — Меня сильно смущает описанный вами инцидент со стульями, — откровенно заявил он наконец, откинувшись на спинку кресла. — Ребячество, глупости какие-то! Да и государь Александр Павлович выписан таким уступчивым… Цензура будет, мой юный друг, недовольна вашими выдумками. — Не выдумывал я этого! — горячо запротестовал Николай. — Все равно не пущу в журнал, — заупрямился редактор. — Не вы привираете, так ваша дама. А мне с канцелярией проблемы не нужны. — Хотел бы я позлить канцелярию, описал бы второй инцидент со стульями! Ох, там бы она мимо не прошла… Удочка, ловко заброшенная Николаем, сразу задергалась под весом улова. Редактор, как старый журналист революционной закалки, почти что повел носом. — Так-так, второй? — Еще более ребяческий и глупый, — кивнул Греч. — Расскажу, если опубликуете этот в журнале. Разрешаю укоротить в списке. С сомнением редактор посмотрел на ворох бумаг, на лучившегося уверенностью Николая, надел свое пенсне и достал трубку. — Валяйте, — он сердито махнул рукой, закуривая. Николай просиял, сел, взметнув полами сюртука, и заговорил: — Строганов не удовлетворился первой шуткой…

* * *

Александр Сергеевич действительно не был доволен первым вечером, сделанным по его задумке: император оказался чересчур вежливым и уступил французскому посланнику свое место за столом. От одного воспоминания об этом у Строганова начинала разливаться желчь, поэтому он старался думать не о поражении, а о точных способах ясно сказать генералу Коленкуру, что ему в доме графа не рады. Как опытный придворный, Александр Сергеевич решил не изобретать новое, а совершенствовать старое, и в конце концов его посетила замечательная идея — смелая, даже дерзкая, зато обреченная на успех. Случай представился в конце января 1808 года, когда официальные новогодние балы в Зимнем завершились и император стал выезжать в знатные дома. Александр Сергеевич не преминул пригласить государя к себе, деликатно пообещав в письме к церемониймейстеру, что неприятных неожиданностей для посланника не будет. Он не лгал — достаться должно было императору. Коленкуру в плане Александра Сергеевича отводилась второстепенная роль. Прием был устроен еще пышнее и изысканнее, чем осенью. Строганов потрудился создать впечатление, что ему совестно; по милостивой улыбке Александра он счел, что это ему вполне удалось. Также Александр Сергеевич уловкой провел гостей — а в их числе и императора с императрицей, и посланника с торговым консулом, — в танцевальную залу мимо столовой, чтобы никто не увидел накрытого стола. Подвох ото всех ускользнул, разве что императрица непонимающе моргнула, но ее бояться не стоило. Строганов вообще не боялся в тот вечер — затея обязывала. Он прохладным тоном поздоровался с Коленкуром и Лессепсом, поцеловал Елизавете Алексеевне ручку и занялся Александром. Ему хотелось заболтать императора до полусмерти — тогда он, уставший и раздраженный, за ужином наверняка сорвется. Все шло прекрасно до самой кульминации. Как и рассчитал Строганов, в столовую он и Александр явились последними, причем император давно скучал, дул губы и искал повод отдалиться от хозяина, надоевшего пространными речами. По всем неписаным законам гостеприимства Александр Сергеевич назначил бы ему место напротив своего, однако именно этого он и не сделал. На овальном столе, заказанном для интимных ужинов на десять человек, было всего девять приборов, а к столу было приставлено девять стульев. И прибор, и стул напротив графского — единственного свободного — по карточке принадлежали французскому посланнику. — Господи, неужели мои слуги опять что-то напутали? — всплеснул руками Строганов, отвечая на немой вопрос императора. — Я прикажу сейчас все принести и уладить… — Не нужно, — произнес Александр, и прорезавшиеся в его голосе металлические нотки заставили всех прекратить перешептывания. — Садитесь, Александр Сергеевич, это ваше законное место. — А как же вы? — притворился дурачком Александр Сергеевич. — Врач предписал вам воздерживаться от ужинов? Император выдавил улыбку. — Наоборот, он утверждает, что ужины полезны. Не беспокойтесь обо мне. Александр Сергеевич уселся, следя краем глаза за бросившимся к Коленкуру императором и про себя празднуя победу. Вот Александр остановился за спинкой стула, на котором вытянулся в струнку посланник; вот Александр наклоняется к посланнику и быстро что-то говорит ему на ухо, отчего тот сначала краснеет, а после бледнеет; вот еще одна фраза Александра, и посланник отодвигается от стола… — Постоишь, голубчик, — удовлетворенно буркнул Строганов себе под нос. — Прошу вас, пожалуйста, — в то же время сказал посланник. — Премного благодарю, — кивнул ему Александр и… довольно грациозно для молодого мужчины его роста опустился посланнику на колени. Лизавета Кирилловна, невыносимо дальняя родственница жены Александра Сергеевича, выразительно поперхнулась шампанским. Видимо насладившись произведенным впечатлением, Александр снова улыбнулся — уже не вымученно, приветливо. — Теперь, кажется, все в порядке, — сладко протянул он, — возможно начать трапезу, не так ли? Александр Сергеевич прокашлялся: — Осмелюсь спросить, вашим величеству и превосходительству подавать… на один прибор? — А куда, осмелюсь спросить, уместится второй? — едко передернул посланник, то ли подхвативший предложенный императором образ, то ли взаправду разозлившийся. — К тому же, следуя мудрости, лучше разделить с другом обед, но я лично не обедал и почел бы за честь… — Не обедали, как и я, — перебил его Александр, фамильярно облокотившись на столешницу, — посему — да, граф, на один прибор. Я уверен, мы с господином де Коленкуром справимся и в такой щекотливой ситуации. Не сомневайтесь. Александр Сергеевич ощутил, как кровь прилила ему в щеки. Они просто потешались над ним! Нахально и беспринципно! Он дважды или трижды безмолвно открывал рот, прежде чем сумел позвать слуг и распорядиться насчет подачи блюд. Что возмутило Строганова больше всего — он единственный из всех воспринял выходку императора в штыки. Императрица порозовела и закусила губу, чтобы не рассмеяться; Павел дерзко хохотнул и мигнул Александру, который ответил тем же; графиня, Лизавета Кирилловна и мадам Лессепс явно не знали, что и подумать, но любопытничали. Сам Лессепс, пожалуй, составил бы Александру Сергеевичу идейную компанию, но, судя по его скривившемуся лицу, посланник без сантиментов пнул его под скатертью, призвав проявить выдержку. Впрочем, сделал это скорее Александр — в сложившихся обстоятельствах посланник вряд ли мог кого-либо пнуть, не уронив его императорское величество на пол… Вообразив себе такое зрелище, граф истерически подскочил со своего стула и тут же на него рухнул, едва дыша от отчаяния. — Как хорошо, что я, в отличие от вас, пью всегда шампанское, — тем временем ворковал Александр. — Мы не станем тревожить графа по пустякам и воспользуемся одним набором бокалов. Ах, как же бокалы для воды? — За столом у столь щедрых хозяев ничего, я надеюсь, не застрянет в горле, — лениво подыграла мужу Елизавета Алексеевна. В душе не чаял Александр Сергеевич, чем провинился перед императрицей; ее тон пронзил его не хуже острого шила. — Чудесные слова, дорогая. Предлагаю подобный тост! За графов! С трудом Строганов поднял свой бокал, отсалютовал приглашенным и порядочно глотнул. Его мутило от злости, и он жалел, что рискнул повторно искушать судьбу. — Фурор, — восторженно обернулся к нему Павел, — это будет фурор, папенька! Я было заподозрил, что ваша склонность к эпатажу ушла с молодыми годами, а вы… — Не я! — шикнул Александр Сергеевич. — И не фурор, а позор! Его величество все усилия прикладывает, чтобы дискредитировать Россию в глазах Европы! — Вы очень неправы, — Павел тонко ухмыльнулся. — Его величество не позволил унизить себя, не стал унижать посланника и Бонапарта в его лице. Мне интересно, как же они выкрутятся с прибором… Это спектакль для избранных, папенька, так что не ропщите и наслаждайтесь. Как ни странно, это внушение (в паре с ударившим в голову терпким вином) подействовало на Александра Сергеевича. Проигрывать — тоже искусство, это он понимал с высоты своего возраста и опыта. Ему опять приходится строить мину при дурном раскладе, так что ж? Впредь он будет хитрее и жестче. Пока эти птенцы берут верх, пусть покажут все, на что способны! Александр Сергеевич крякнул и с совершенно переменившимся настроением принялся за еду. В качестве закусок подавали тартины с тунцом и голубиным паштетом, две на одного. Император и посланник разошлись без проблем и немного расслабились. При виде основного блюда Александр на миг нахмурился — Строганов заметил морщину на его гладком лбу и насторожился, как гончая. Спаржу в сливках и медальоны из телятины без ножа и вилки им не одолеть. Задачу усложняли соус и горошек — щеголеватые Александр и Коленкур не обрадовались бы сливочным пятнам на темных, сшитых из дорогого сукна мундирах. Александр Сергеевич, почти осязая их замешательство, похвалил себя за каверзное меню. — Приятного аппетита, — по-домашнему пожелала всем императрица в тост. — Все так заманчиво! А какое восхитительное вино! С сумасшедшинкой. — Верно подмечено, — ответил ей посланник, взяв правой рукой нож. — Вино… будто навевает экспромты. — Позже попробую его, — оживился Александр, взяв вилку в левую руку, — а сейчас спаржа. Ваше превосходительство… — Что? — Не стесняйтесь, приобнимите меня за талию. Сидеть на вас, не в обиду вам будет сказано, не так удобно, как на подушке. — Считаете, мне надо пополнеть? — невзначай уточнил Коленкур. — Боже упаси, у вас прекрасная фигура, ваше превосходительство. Я просто еще не приноровился к вашим коленям… но мне нравится. Александр Сергеевич пристально всмотрелся в своих экстравагантных гостей. Глаза у обоих были невинные, словно у ангелов. — Спасибо за комплимент, ваше величество, — с расстановкой проговорил Коленкур и резким движением ножа рассек стебель спаржи. Покончив со своим кусочком, Александр заботливо поднес другой посланнику. Тот нарочито поджал губы. — Не люблю спаржу. — Не обижайте хозяев и повара, ваше превосходительство, — укорил его император сквозь прорывающийся смех, — не капризничайте. Я горошек не люблю, а придется все же есть. Коленкур томно понизил голос: — А если буду капризничать? — Поставим вас в угол, — пригрозила Елизавета Алексеевна. — Вкусная спаржа. Я не то чтобы умею убеждать… — Я умею. Или спаржа, или никакой войны со Швецией.¹ — Ох, шантаж! — включился Лессепс в их беседу. — Граф, на кону честь Франции. — И вашего мундира, — добавила мадам Лессепс, — вот-вот сливки капнут! Мученически вздохнув, посланник согласился и приступил к своей части стебля. К счастью, к телятине ни у него, ни у Александра претензий не возникло, и ужин потек в непринужденной, дружеской манере. Александр Сергеевич сразу же приготовился к тому, что это затишье перед бурей, и налег на вино. Император подгадал на редкость удачный момент для финальной сцены. Все, кроме Лизаветы Кирилловны — она чаще любовалась бриллиантами мадам Лессепс, нежели сервировкой, — успели опустошить тарелки; стол был прилично разгромлен. Спаржа, сочное мясо и густое вино отяжелили гостей. У Елизаветы Алексеевны, обыкновенно умеренной в пище и возлиянии, раскраснелись скулы и волнующе вздымалась грудь; на остальных Александр Сергеевич даже внимания не обратил. Он сам опьянел аккурат до веселого градуса и, когда Александр собрался-таки его добить, добросердечно поддержал шалость. — Господа и дамы, мы не произносили тоста, без которого немыслимо обойтись на ужине с его превосходительством… — Мы не пили за Францию. — О, нет, — скромно возразил Коленкур, — мы не пили за мир и товарищество между нашими империями. Этот тост, по-моему, во всех отношениях милее. Строганов не мог не поаплодировать мысленно тому, с какой элегантностью посланник окунает людей физиономией в грязь. — Не устану повторять вашему государю, до чего я доволен его представительским выбором, — с чувством выпалил Александр. — Раз уж мы сегодня настолько близки… Давайте выпьем на брудершафт. — Бедняга, — пробормотал Павел. — А? — вздрогнул Александр Сергеевич, но ответ ему не потребовался. Залпом допив по глотку шампанского и вина, Александр и Коленкур качнулись навстречу друг другу и нежно, продолжительно поцеловались. А потом, не совещаясь, вперили в злополучного хозяина жуткие взгляды — точь-в-точь две чудовищные совы с гениального офорта сеньора Гойи.² От изумления у Александра Сергеевича отнялся язык, так что первый щипок Павла он проигнорировал. Сын, однако, настойчиво щипал снова и снова, и боль в ляжке вернула ему дар речи. Александр Сергеевич непечатно выругался. — Это все, что вы хотите нам сказать? — флегматично спросил Александр. — Да! Коленкур картинно приподнял брови и фыркнул. — В смысле, нет, нет! — запоздало засуетился Александр Сергеевич. — Вы, конечно, меня оскорбили, но простите, пожалуйста. Я сам виноват. — Граф, вы хам, — светски сообщил император, — прямо прельстительный хам! Ноги бы моей не было в вашем доме, не уважай я вашу супругу и Павла Александровича. Что касается его превосходительства, то запомните — терпение у него большое, но не вечное, а тропа в мой кабинет достаточно широка для вашей ссылки, если будете упорствовать во вредительстве. Дамы, господин Лессепс — также прошу прощения за эту семейную сцену. Пора бы нам отведать десерта. Что, кстати, за сладости? — Мороженое по-итальянски с ананасом и вафлями, — грустно сознался Строганов. — М-да. — Александр закивал тому, что шепнул ему Коленкур. — Велите подавать на двоих. Я солидарен с его превосходительством, что кто-нибудь из нас ложку скорее проглотит, чем справедливо поделится мороженым. Это выше человеческих сил. Настоящее яблоко раздора, не то что спаржа или Швеция.

* * *

Редактор выбил трубку, спрятал ее в ящик стола и азартно потер руки. — Пару-тройку фантасмагорий для девиц, а, Николай? Фантазия у вас что надо. Гонорар под стать зашибете. Едва отдышавшийся Греч взорвался: — Я не фантазирую! На моем слове не стыдно клясться, как на Библии, святотатственно так говорить, но правда! Что я, на голову больной — воображать подобные сценки в мелочах?! Лицо редактора подозрительно прояснилось. — Возможно, — он ласково улыбнулся. — Или вы немедля выметаетесь, или я на днях найду час и загляну насчет вас в желтый дом. Вы когда-нибудь бывали в долгаузе?..³ На скором ходу втискиваясь в редингот, Николай бурчал: — Сумасшедший! Сам ты, черт, сумасшедший… Свой журнал заведу и печататься буду сам, безо всяких редакторов. Шваль какая! «Никуда не годится»! Не годится на двоих делиться, голубчик, и морали читать. Тьфу, пропасть!..