Про отношения

Юнги прекрасно понимал, что отношения – это нихрена не просто, что над ними надо работать каждый чёртов день, и что белая полоса (ровно, как и черная) не длится вечно. Юнги прекрасно понимал, что ссоры неизбежны, кризисы неизбежны, ответственность не только за себя, но и за другого человека тоже неизбежна. Юнги прекрасно осознавал все риски, всю херню, которая должна теперь начаться в его жизни, и весь последующий пиздец, когда соглашался быть вместе с Чонгуком. В принципе, в принятии этого решения сыграло роль то, что в купе со всякого рода хуйней в этих отношениях прилагался регулярный и очень классный секс, надёжный человек рядом, уверенность в завтрашнем дне и, наконец, Юнги просто, блять, хотел этого. Поэтому Юнги и согласился. Любовь это, привязанность, зависимость, называйте, как хотите, но Юнги хотел этого. И Юнги еще ни разу не пожалел о своём решении. Конечно, они ругались с Чонгуком. Они кричали друг на друга, они блокировали номера друг друга, они напивались до потери сознания, они уходили, громко хлопая дверьми. Но отношения, прежде всего, – это обнаружение косяков и исправление их. Нельзя просто сидеть и ждать, когда всё нормализуется. Нужно, блять, звонить, писать, искать, бежать следом и признавать свою вину. Юнги всё это прекрасно знал и понимал. Проблема в том, что Юнги банально не мог этого сделать. Поэтому Юнги либо тупо находил Чона в баре, приводил его домой, укладывал, а на утро молча подавал таблетки от головы и кофе, либо ждал, пока Чонгук остынет и сам придёт к нему с белым флагом в руках. Конечно, Юнги осознавал, что рано или поздно, если он останется таким же поганым ублюдком, то Чонгук просто в один из дней пошлёт его нахуй и укатит в закат с каким-нибудь нормальным парнем (или девушкой). В любом случае Юнги понимал, что он, блять, должен меняться. Юнги не думал, что это изменения в лучшую сторону, но если они помогут продлиться их отношениям с Чоном, то да, это изменения в лучшую сторону. Поэтому Юнги пересиливал себя и (если со всех сторон было очевидно, что в данной ситуации виноват он и только он) приходил к Чонгуку, пытался подобрать правильные слова или сделать хоть что-нибудь. Но всё это заканчивалось тихим и, будто не им сказанным, «извини» куда-то в грудь Чону, когда этот самый Чон захватывал Юнги в плотное кольцо из рук и целовал губами куда-то в затылок. Окей, это уже прогресс. Так что, в принципе, эта ссора ничем не отличается от других. Юнги приревновал, Юнги вспылил, Чон вспылил в ответ, затем припомнились все грешки обеих сторон за последнее время, и пожалуйста – Чонгук, как ошпаренный, вылетает из квартиры, хлопает дверью, а Юнги кричит ему в спину «Ну и иди нахуй к этому смазливому мудаку, уверен, вы будете отлично смотреться вместе». Но во всём этом есть одно маленькое «но». Точнее, очень такое большое «но», потому что сейчас ситуация кардинально отличается ото всех предыдущих. Или не кардинально. Юнги не знает. Но Юнги знает, что он, блять, беременный. И это не было бы такой уж большой проблемой на самом-то деле, но блять, это просто пиздец, какая большая проблема. Юнги банально не знает, что делать. Конечно, он может прямо сейчас скинуть смс Чону с лаконичным «Я беременный», и Чонгук уже через полчаса будет в доме, и всё прояснится. Но вместо этого Юнги смотрит на две полоски и боится. Умом Юнги понимает, что Чонгук не выгонит его из квартиры, не кинет ему в лицо деньги на аборт, не откажется от ребёнка, потому что, блять, это как бы была идея Чона. Так что Юнги не виноват. Юнги не виноват, что Чонгук захотел детей. А хочет ли сам Мин? Юнги этого тоже не знает. Просто в какой-то момент, когда они с Чоном занимались сексом, и Юнги был возбуждён до предела, то Мин посчитал вполне логичным поторопить Чонгука. И фраза «Господи, да надень этот сраный презерватив и трахни, наконец, меня нормально!» показалась Юнги довольно уместной в такой ситуации. Потому что, не забывайте, они как бы занимались сексом. А Юнги не был сторонником долгих прелюдий, целомудренных поцелуев и тщательной растяжки. Слава богу, в этом они с Чонгуком сходились. Но дело вовсе не в этом. Дело в том, что Чонгук лишь рвано выдохнул на это заявление, посмотрел из-под прилипший ко лбу чёлки и сказал охрипшим от возбуждения голосом: – Юнги, блять, я хочу от тебя детей. Однако очень романтично. – Ты даже не представляешь, как я люблю тебя. И как хочу быть с тобой. Я семью, блять, с тобой создать хочу, понимаешь? Юнги не понимал, потому что у него как бы член стоит, а задница изнывает от желания быть оттраханной. Сам Мин хотел быть оттраханным. И поэтому он выдал: – Просто, блять, войди уже, романтик хуев. Семью, блять, создать он хочет. А я кончить хочу, ты это понимаешь? Да, их отношения были очень романтичными и чуткими. После, отойдя от оргазма, Юнги наконец понимает, что произошло. И не сказать, что Юнги был пиздец как рад такому повороту событий. Нет, не то чтобы он не хотел детей, но ты не можешь просто взять и родить ребёнка, а потом забить хуй на это и жить дальше. Ребёнок – это не просто орущий комок, который надо пеленать, кормить и любить. Ребёнок – это человек, которого надо воспитать, которому надо объяснить, что хорошо, а что плохо. И к огромной ответственности за человека, жизнь которого полностью зависит от их самих, прибавляются ещё и огромные денежные затраты. Потому что еда, одежда, пеленка, коляска, учебники, тетради и всякая прочая хрень стоит денег. Неудивительно, что Юнги потребовал объяснений. Чонгук на это тогда лишь устало выдохнул, подтянул ослабшее тело Мина к себе, поцеловал кротко в плечо, а после уткнулся носом в волосы Юнги, крепко прижимая его к себе руками. (Кстати, Юнги такое чертовски нравится, но сейчас не об этом) – Что тебе непонятно во фразе «я хочу от тебя детей»? Или ты думаешь, я из тех, кто сливается сразу после родов, осознав весь происходящий пиздец? (Их отношения продолжают быть очень романтичными) – Не в этом дело, – неопределённо повёл плечом Юнги, кося взгляд куда-то в сторону. – Просто это ребёнок же, понимаешь? Ре-бё-нок, – по слогам повторил Юнги, понимая, как странно всё-таки звучит это слово. Чонгук, в отличие от Юнги, всё прекрасно понимал. Поэтому они вообще перестали пользоваться любым методом контрацепции. И они не из тех, кто после каждого секса бежит и делает тест на беременность, отчаянно ожидая заветные две полоски. Нет, их жизнь вообще не изменилась, за исключением того, что теперь в супермаркете они не кидали в корзину пачку презервативов. И больше они к этому разговору не возвращались, Чон не лез с тупыми вопросами о самочувствии и не пытался заметить какие-то признаки беременности, а Юнги не спешил в аптеку за тестами. Можно даже сказать, что они пустили всё на самотёк. И, в принципе, всё было именно так. И поэтому, по идее, Юнги должен радостно позвонить Чонгуку и громогласно объявить «У нас будет ребёнок!», но Юнги этого, конечно же, не делает. Вместо этого Юнги пристально смотрит на две сине-фиолетовые полоски, будто что-то может измениться. А потом резко выходит из ванной, натягивает на ноги кеды и идёт в ближайшую аптеку, не подпуская даже близко мысль о том, что у него может быть ребёнок. Юнги покупает ещё три теста, а потом ещё два, чтобы уж совсем наверняка. И, в итоге, у него в раковине валяется шесть тестов на беременность, и все шесть, блять, положительные. Юнги рвано выдыхает, пытается сформировать конечный вывод из всего этого и просто не может поверить. Типа, как? Господи, как? Это же, чёрт возьми, ребёнок. Юнги хмурится, стоит над раковиной, опираясь на руки. И он не понимает, чего хочет больше – встретиться с Чонгуком или избежать встречи с ним всю дальнейшую жизнь. Наконец, Юнги решает, что надо сказать сейчас, потому что… потому что так будет лучше, решает Мин. (Юнги отгоняет мысль, что он решает сказать Чону только потому, что крайний срок, когда можно будет сделать аборт – двадцать вторая неделя) Но вместо этого Юнги, блять, осознает, что произошло. Юнги резко отшатывается, зажимает ладонями рот и в ужасе пятится к двери, пока, наконец, не оседает на пол, поджимая к себе в миг ослабевшие ноги. Юнги рвано дышит, судорожно думает, думает, думает, пока не чувствует солёных слёз на щеках, что стягивают кожу, – Мин судорожно выдыхает, будто придя в себя, а потом начинает рыдать. А что, если Чон всё-таки откажется от ребёнка? А что, если Чонгук передумал и больше не хочет быть с ним? Они же, блять, поссорились, и Чон, блять, выбежал из квартиры. А что, если с ребёнком будет что-то не так? Юнги далеко же не образец здорового человека. А если беременность будет протекать плохо? А если выкидыш? А если преждевременные роды? А если его резус-фактор не совпадет с резус-фактором ребёнка? А если ему запретят рожать по медицинским показаниям? А если придётся делать кесарево? А если осложнения? А роды? Господи, вся эта хуйня, что творится во время беременности – это же полный пиздец. А если Чонгук просто не поймёт, что то, что происходит с Мином – это нормально? А если с Юнги, блять, вообще ничего не будет нормально? Ну, ладно, допустим, Чон примет ребёнка, Юнги родит, то что дальше? Что делать с работой? Уйти в декрет? Или что? Но даже если оставить эти вопросы, всё равно есть одна большая и самая главная проблема – ребёнок. Юнги же, блять, совершенно не знает, что делать. В школе ему как бы не преподавали, как воспитывать детей и как объяснять им, что кидаться под машины – плохая идея. И если Юнги ничего не знает, то откуда знать это Чонгуку? И где взять достаточно денег? Да, сейчас они живут вполне себе нормально, и им на все хватает, но потом их станет трое. Трое. Господи, это даже звучит странно. Юнги утыкается лицом в колени, обхватывая их своими тонкими руками, и впервые в жизни понимает, как на самом деле он слаб. Юнги понимает, что он, блять, не может без Чонгука. Он, блять, не справится. Не справится. Совершенно. Неужели он настолько беспомощен? Юнги продолжает разъедать тысяча вопросов, у которых не то, что нет ответа, его не может быть в принципе. Пока не начнутся роды, пока не появится сам ребёнок, пока не узнает Чон, Мин абсолютно не может утверждать хоть что-нибудь. И никто не может. Разве что врачи могут ему сказать, что беременность протекает сносно. Но, опять же, никто не дает гарантий. – Блять, блять, блять, чёрт возьми, блять, – шипит Юнги куда-то в колени, злостно и яростно размазывая по лицу горячие слёзы, горько усмехаясь от мысли, насколько же сейчас он отвратно выглядит. А как там Чонгук? Юнги прошибает от этой мысли. Господи, Чонгук. Юнги же совершенно не знает ни где он, ни что он, ни с кем он. Юнги должен позвонить ему, Юнги должен объяснить, Юнги должен сказать, что любит, Юнги должен извиниться. Юнги, блять, просто должен. Юнги, опираясь ладонями о дверь, медленно встаёт и выходит из ванной, глубоко дыша, стремясь успокоится и вытирая слёзы тыльной стороной руки. Всё будет хорошо. (Юнги не верит) Но Юнги берет негнущимися пальцами телефон с полки и, не видя ничего из-за вновь застеливших глаза слёз, пытается открыть контакты. Он яростно тычет большим пальцем в телефон, но дисплей не реагирует (или Юнги просто слишком сильно бьётся в истерике). Мин находит номер Чона, записанный под несвойственным для Юнги милым «Гук-и», но, блять, они как бы встречаются, окей? Юнги судорожно выдыхает, нажимает на «вызов» и трясущейся рукой прикладывает телефон к уху. Он жмурится, сжимает вторую руку в кулак, ногтями впиваясь в бледную кожу, и одними губами шепчет, как заведенный: – Пожалуйста, возьми трубку, только возьми трубку, только возьми трубку. Юнги кажется, что прошла целая вечность, прежде чем он слышит «Алло?» по ту сторону провода. И Юнги не может понять, злой голос у Чонгука, обиженный, пьяный или какой там ещё может быть. Юнги, блять, сейчас вообще ничего не может. – Юнги? Юнги, с тобой всё нормально? Юнги? – обеспокоенно зовёт Чонгук после нескольких проигнорированных «алло». И Юнги честно пытается сказать хоть что-нибудь, но он кусает ребро ладони, чтобы не подавиться собственными рыданиями, потому что, господи, голос Чона такой родной. Как Юнги вообще мог сомневаться в нём? Боже, господи, как он любит Чонгука. – Юнги, ты меня слышишь? Юнги? Скажи хоть что-нибудь, Юнги. Мин шумно выдыхает, надеясь, что этого хватит, чтобы выдавить хотя бы жалкое «Приезжай», но глаза нещадно жжёт, и Юнги лишь всхлипывает прямо в трубку, просто не в силах выдавить из себя хоть что-нибудь. Боже, как он жалок. Он отвратителен. – Юнги, господи, милый, с тобой все в порядке? Юнги, я сейчас приеду, Юнги, – Чонгук быстро что-то тараторит в трубку, и Мин слышит какой-то шум (очевидно, у Чона что-то упало на пол). – Я скоро буду, Юнги, всё будет хорошо, всё будет хорошо. Чонгук сбрасывает трубку, а Юнги оседает на пол, истошно всхлипывая, на периферии сознания ужасаясь собственными стонами. Юнги обхватывает себя руками, пальцами судорожно впиваясь в плечи, что ему даже больно, но всё это не имеет значения. Имеет значение лишь то, что к нему едет Чонгук. Господи, Юнги его так любит. Это просто невыносимо. Мин упускает момент, когда его лицо обхватывают горячие ладони и тянут вверх. Юнги не видит обеспокоенного лица Чонгука из-за слёз и правда старается уверить последнего, что с ним всё хорошо, но его хватает лишь на то, чтобы судорожно сжать пальцами футболку Чона и зарыдать с новой силой, губами тычась куда-то в запястье Чонгука. – Юнги, что случилось? Давай, успокойся, малыш, всё хорошо, я рядом, – Чон прижимает его к себе и заставляет подняться, ведя в ванную. И Юнги настолько ослаб, что он даже забывает, что в раковине валяется как бы шесть тестов на беременность. Блять. Чонгук усаживает Юнги на край ванной и поворачивается к раковине, чтобы включить воду и смыть слёзы с покрасневших и опухших щёк, но он замирает в ту же секунду, когда взгляд улавливает весьма однозначные две полоски на одном из тестов. Юнги говорил уже, что готов умереть? Чонгук выдыхает, а потом поворачивается к Мину с такой широкой улыбкой, что Юнги даже теряется. – Глупый, – нежно шепчет Чонгук. – Иди ко мне. И Чон прижимает Юнги к себе, целуя в макушку и заботливо проводя ладонями по нервно поднимающейся и опускающейся спине. – Всё будет хорошо. Мы справимся. Юнги верит.