Сам от себя в шоке

      Когда это происходит в первый раз, Юнги думает, что просто не заметил, как за напряженной работой выкурил одну лишнюю. Мало ли, бывает.       Когда это случается вновь, Мин начинает сомневаться в том, что страдает склерозом.       Но это повторяется снова и снова.       Он практически сутками зависает в студии, работая над новым треком, почти столько же с Намджуном и чуть меньше в присутствии Гука. Почему младший вообще приходит и торчит с ними, остается непонятным: они заняты настолько, что практически не замечают пролетающего времени, не то, что сидящего на диване Чона. Хотя последний стабильно остается допоздна, тихо напоминая потом, что уже глубокая ночь и пора закругляться, прощается и уходит. Иногда приносит им кофе. Ничего не спрашивает, не влезает и вообще не отсвечивает особо. Юнги не понять, почему вечно шумный младший так себя ведет, а забота вообще кажется чем-то из ряда вон. Он даже бы задумался над этим, не будь слишком занят. А так, просто кто-то приносит ему целебный бодрящий напиток, и это даже круто вообще-то.       В очередной раз, когда в пачке внезапно оказывается последняя сигарета, хотя их было там явно чуть больше, он решает считать специально. Как параноик, возможно. Это кажется чертовски глупым, но покоя не дает. Просто подбешивает дико, что бегать за ними приходится чаще, а курить больше он резко не стал. Да и не стреляет никому, не в его принципах.       У Юнги нет глюков. Это он понимает еще спустя неделю, когда выходит на улицу покурить из студии, оставив пачку внутри и пересчитав по привычке. Ровно пятнадцать.       Он устало трет глаза, возвращаясь, замечает, что Чонгук свалил куда-то и некого напрячь с кофе: Джун сидит весь в работе, и сигнал с миром, кажется, совсем потерян.       Растворимый (потому что на большее он не способен) противный на вкус, но бодрит исправно, отвлекая от уже расплывающихся строчек текста, и Шуга вспоминает: сигареты пересчитывает. Затем еще раз, чтобы точно не показалось. Но их не пятнадцать, нет. В пачке ровно тринадцать, как ни смотри, и хрен его знает, что теперь думать, если честно. Это до абсурдности смешно. Он спрашивает Намджуна, брал ли тот его сигареты, и получает в ответ чуть удивленное с нотками совсем заработался что ли? «нет» и выгнутую бровь, мол, что случилось-то. Юнги лишь плечами передергивает вроде как забей. Может, и заработался, черт знает.       Юнги далеко не дурак, следить умеет и два плюс два исправно складывает в четыре. И если они с Намджуном склерозом не страдают из-за этой безвылазной почти работы, то остается только один вариант. И это настолько смешно, что Юнги усмехается даже. Мелкий, кажется, совсем страх потерял.       В голове как-то само собой появляется чуть безумная идея, когда это происходит в очередной раз, поймать его с поличным и проучить. Чтобы не смел больше.       У Чонгука, кажется, действительно новое хобби такое: зависать целыми днями с Шугой в студии и красть его сигареты. Вот словно заняться этому придурочному нечем больше, ей Богу. Юнги улыбается на это только снисходительно и чуть ехидно. Потому что ему теперь не мешает, а на руку лишь. В голове план вынашивает и не спешит. Ожидание оно ведь самое сладкое, а то, что предвкушать такое – не совсем здоровое чувство, можно и не думать. Легче убедить себя, что этот смертник специально нарывается, ходит по грани и рад только будет, если сорвется. Потому что это единственная причина, которая прочно удерживается в мозге Юнги: Гукки упорно, капля за каплей, выбешивает Мина, чтобы огрести. Старые способы, видимо, перестали устраивать.       Мин даже как-то начинает думать, что загоняет донсэна в ловушку хитрую, словно хищник жертву. Глупо, зато точно определяет. Он оставляет пачки не в рюкзаке, а практически перед носом младшего, почти говоря бери, пока можешь, ты уже спалился. Чонгук с совершенно невозмутимым лицом сидит, всем своим видом скуку показывая, в телефон свой пялится все время.       Шуга все еще исправно считает, замечает, что в последнее время мелкий перестал воровать. И то ли бросить решил совсем, то ли сейчас ровно тот момент будет, когда поймать за руку – проще простого.       Он берет пачку со стола, в карман кладет с детским весельем где-то в легких, что рвется наружу. Спрашивает, не хочет ли Гукки с ним выйти покурить, получает в ответ чуть удивленное (но недостаточно, чтобы поверить, конечно же) нет, я не курю, хён и с чистой совестью сваливает в одиночестве.       Юнги курит у черного входа, смотрит на небо солнечно-голубое. Улыбается в предвкушении. Намджуна сегодня в студии нет и не будет точно, и это кажется Мину знаком свыше, не меньше, буквально идеальным моментом. Он старается не думать, что его план попахивает чем-то нездоровым совершенно. Ничего, бывает. Мелкий нарывается специально.       Мин возвращается, привычно бросая пачку на столик перед не менее привычным Гукки на диване. И снова погружается в работу, пока не проходит часа четыре. Юнги раз за разом оттягивает момент, позволяя Чонгуку сбежать, словно играет. Но тот сидит как обычно, и это подстегивает действовать. Когда стрелки часов переваливают за восемь вечера, в мозгу старшего буквально звенит коротким звуком. Мин еле сдерживается, чтобы не сказать какую-нибудь пафосную фразочку вроде «You are in danger» и просто выйти, стрельнув из собственной пачки сигарету.       У Юнги, как у ребенка, сердце колотится бешено, а дышит через раз. Он стоит за дверью и высчитывает секунды до момента, когда пора. Выжидает.       Он усмехается. Вполне возможно, пугающе. И резко входит, тут же закрывая дверь изнутри. Чонгук ошарашенно смотрит, замерев. Попался. В руках, надо же, как предсказуемо, пачка старшего.       – Хён?       Юнги подпирает стену рядом и, Боже, растерянное лицо младшего того стоило, черт возьми.       – И что это ты делаешь?       Чон пытается сказать хоть что-то, рот открывает как рыба, на берег выброшенная, но в голове пусто ужасно. Мину даже кажется, что сейчас он действительно задохнется или его мозг взорвется от перегруза в попытках найти себе оправдание. В которое никто, конечно же, не поверит.       – Воровать нехорошо, Чонгук-и.       Мин кайфует. Дико. Его словно от дозы плющит с того, как младший дергается от этих слов, бросает быстро пачку на стол обратно, словно ничего и не было, словно это спасет. Юнги медленно нарочно подходит.       Он бы даже, возможно, рассмеялся, отчитал бы и успокоился. Но становится неожиданно слишком интересно, как отреагирует мелкий.       – За такое наказывают, малыш.       Усмехается, издевается. Наблюдает. Чон нервно с дивана подрывается в сторону двери. И ровно за шаг до Юнги бросает грубое стоять. Мин не скажет, откуда в его голосе такие приказные интонации. Он сам не знает, если честно.       Младший послушно замирает и это, кажется, шок для обоих. Чон ошарашенно смотрит на старшего, как тот садится на диван расслаблено совершенно, и непонятно, дышит ли вообще. В голове что-то щелкает, словно сигнал Мину. Он подзывает к себе жестом. Чонгук слушается не иначе как из-за не отошедшего еще от всего этого состояния.       Стоит вплотную, смотрит сверху на старшего, но словно наоборот в точности.       – Знаешь, у меня появилась отличная идея.       Тянет слова с удовольствием, смотрит в глаза самые и поклясться может, что младший знает, к чему идет. И больше, он этого хочет. Это толкает, отодвигая все сомнения на периферию.       Мин резко ногу вперед выбрасывает, лишая опоры Чона, опрокидывает на диван и быстро перехватывает руки за спиной, не давая сориентироваться, не оставляя ни шанса вырваться. И черт его знает, как ему удалось вообще. Но Чон из-за плеча смотрит на него молча. И нет в глазах страха больше, ни капли вообще. Улыбается сумасшедше только и словно давай, не тяни, или слабо?       Юнги отпускает запястья, расстегивает джинсы его быстро, спускает их с бельем до колен. Потому что ему не слабо, ясно? И не думает, нет. Не думает ни секунды, что потом можно будет пожалеть обо всем этом. О том, что сделал и какие последствия навалятся. Чонгук не вырывается, хотя вот он, шанс.       Мин подвисает буквально на мгновение на контрасте черной одежды и бледной кожи. Рукой ведет уверенно, оглаживает. Наклоняется и на самое ухо шепчет, зная, что до мурашек пробирает младшего от тембра и ситуации в целом:       – Сколько ты у меня своровал уже, Чонгук-и?       Тот дыхание задерживает, сглатывает.       – Не помню.       Шлепок звонкий, но почти неболезненный. Рано.       – Постарайся вспомнить, малыш. Ошибешься – хуже будет.       Чонгук на долю секунды пугается, а затем снова возвращает нахальное выражение лица.       – Я не считал. Может, десять. Может, пятнадцать.       Взгляд свой блядский медленно поднимает и глаза в глаза. В упор пялится.       У Юнги (в отличие от) проблем с памятью нет, он помнит точно.       – Двадцать. Ровно двадцать. И еще десятку за забывчивость, малыш.       Чонгук только глаза прикрывает.       Юнги бьет. Не в полную силу, разогревает только. Младший чуть вздрагивает, больше от неожиданности.       – Вслух считай.       Гук смешок давит, глаза свои открывает, так пошло медленно переводя свой взгляд точно Мину, и с неприкрытым ехидством смотрит. Заводит, зараза.       – Серьезно? Может, тебя еще папочкой называть, хён?       Бровью чуть дергает. Нарывается.       – Обойдусь, малыш, – цедит и сильнее гораздо бьет, чуть задерживая и по касательной. Чтобы с протяжкой и чувствительнее.       Чон шипит лишь и морщится. Юнги смотрит выжидающе, и младший почти выплевывает:       – Один.       Мин не сознается ни перед кем, что стервозность мелкого заводит чертовски. Что взгляды эти, манеры кроют иногда получше трипов. Что в голове сейчас всплывают десятки и десятки картинок, где Чонгук вызывающе слишком для самого младшего в группе движется под ритм. Молча только удар за ударом методично наносит, слушая шипение и злой счет после каждого шлепка. С такой же интонацией матерятся вообще-то, и это забавляет.       После первой десятки, с Гука стирается нахальная улыбочка, он отворачивается наконец, утыкается в обивку дивана лбом, сдавая свои позиции. Дышит тяжело: глубоко, рвано, быстро.       Юнги футболку задирает, рукой по позвоночнику вверх ведет с нажимом. Ему поддаются легко, прогибаются, задницу больше выставляя. И это полное поражение. Мышцы спины напрягаются каждый раз с очередным шлепком. Удар чуть с внутренней стороны бедра вырывает практически всхлип. Чонгук теряется в ощущениях, перестает контролировать себя, это видно. И взгляд его, посмотри он сейчас снова на старшего, Мин поклясться может, расфокусированный и пошлый до жути будет. Юнги бьет ровно по тому же месту, из-за чего Чон непроизвольно рукой дергает в сторону, пытаясь защититься. Мин рычит нарочито зло, чтобы руки перед собой.       К двадцати Чонгук начинает путать числа и забывать считать вообще. Пальцами по обивке скребет, цепляется, сжимает. Реагирует на каждое действие так откровенно искренне, что заводит до предела.       Юнги дает ему отдышаться чуть, любуется покрасневшей кожей, не прикасаясь к ней, чтобы не снять ощущение жжения. Наблюдать, как мышцы постепенно расслабляются, как дыхание совсем понемногу становится ровнее и спокойнее, кажется чем-то замечательным.       И Мину мало, бесконечно недостаточно его реакций. Он рукой по промежности ведет, чтобы потом по всей длине члена провести с нажимом и на грани очередной боли. Чонгук, не ожидавший вообще-то, выдыхает со стоном, явно просто не успев сдержаться.       Юнги старается не думать, зачем вообще начинает его ласкать: это точно не входило в его планы. Но он продолжает, пока не слышит всхлипы и предупреждающее пожалуйста, я сейчас. Руку убирает и спрашивает просто: «готов?» Парень перед ним кивает едва заметно. Мину на секунду жаль, что он не видит лица, но забивает на это.       Он решает оторваться на последних, делая их болезненными очень и перерывов между не оставляя, чтобы не было времени голос выровнять или чуть отойти от боли. Вынуждает быстро считать плаксиво уже в перемешку с чистыми всхлипами.       Последний удар в голове звоном отдается и чистым удовольствием. О том, что это явно девиантное, он будет думать не сейчас. Или вообще не будет.       – Будешь еще воровать у меня?       Чонгук медленно встает, разворачивается лицом. Между ними расстояние сантиметров десять, не больше. Чон воздух горячий совсем выдыхает и смотрит снова нахально донельзя, усмехается. И не мешают ему, черт возьми, ни заплаканные глаза, ни то, что он раздет, ни выпоротая задница, выглядеть уверенным слишком и наглым.       – Обязательно, хён.