крах

Вару любил зеленый цвет. Было в зеленом цвете что-то такое, что не передавалось словами. В нем было что-то такое, отчего рвало крышу. Нет, это была не вся та дрянь про цвет природы и новой жизни, такое никому не нужно, на такое никто не поведется. Зеленый был не хипстерской игрушкой, зеленый был цвет глюков, конопли и матрицы, зеленый был цвет опасности, и именно за это Вару его любил. Если ты заметишь огромную бочку с черным знаком на боку, заглянешь в нее и увидишь, что там плещется зеленый, то ты сразу поймешь - эта штука непростая и с ней дурить не надо. Ты увидишь зеленый, какой он густой и горящий, на свету и в темноте, ты сложишь ладони лодочкой, зачерпнешь его немножко и заорешь, и завизжишь, и заплачешь, потому что цвет прожжет тебе руки насквозь, как кислота. Зеленый съест твои руки, обглодает кости, а потом покрошит их на кусочки, и тебе так будет больно от этого, что даже хорошо. Вару ловил от такого бесконечный кайф. Зеленый - опасный. Если ты зеленый - ты опасный. Это логично. Это аксиома. Ну, по крайней мере для Вару. Вот только из аксиомы вытекало очень неприятное злое следствие. Вару его узнал, когда послал своих уродцев воевать, потому что Пик свихнулся и нужно было его остановить. А еще Вару послал их, потому что война была опасна, и Вару тоже был опасен, грех не совместить. Вару представлял, как он был бы карающей дланью, как одним взмахом вернул бы все на свои места, Вару предвкушал, как его роль станет еще больше, еще выше, еще лучше. Вару создал маленький мирок, где именно он был велик и важен, где все шло по его велению, могучему хотению, он его создал, выпестовал и теперь раздвигал его границы. Действительно, зачем господину-господу ограничиваться мирком, если можно сделать своим весь мир целиком? Очень красиво, очень внушительно, правда? Правда? Нет, вранье. Вару думал - послал уродцев на благое дело, а оказалось, что на смерть. Уродцам это очень не понравилось, и действительно, кому понравится умирать? Вару как-то ужасающе быстро осознал, что попал в большой грязный океан, и что он в нем вовсе не огромная акула и даже не зубастый акуленок, а обычная селедка с круглой спинкой. Вару вдруг понял, что он тут умрет в мгновение ока. Вот оно, следствие, на плавнике-ладони - опасно быть опасным. Если ты стал опасным, то все вокруг тебя станут еще опаснее, еще страшнее, и ты будешь болтаться между опасностью и смертью всю вечность. Вару не подумал, вылез и теперь тоже болтался. А все из-за Пика, черт бы его побрал! Пик разнес уродцев пылью по полю, он прошел и оставил за собой гору трупов, как будто и не заметил их вовсе. Вару Пика знал, Пик не убивал без меры, Пик не убивал бессмысленно, Пик убивал с какой-то целью, только вот не было никакой цели в его, Вару, войске, ни цели, ни пользы! От трупов не бывает пользы, только вонь и страх, так зачем Пик их так? Пик бы плюнул, и они бы уже разбежались, разбрелись, рассыпались, Пик прекрасно это знал, но Пик не стал плевать, он их просто убил, ради ничего убил. Почему именно сейчас Пик - говнюк, мудак, сволочь! - свихнулся, почему пошел убивать, почему, кто ему позволил?! Блядь! Вару нихрена не понимал, а ведь Пик был не кто-то неизвестный, Пик был свой и привычный, как сигарета в зубах, как любимая мозоль. Когда-то давно, когда не было никаких генераторов, Вару звал Пика бить людей. Пик всегда соглашался. Они били вместе и со всей силы, и их били в ответ, они сцеплялись огромной кучей злых паршивых животных, помойных котов, и дрались - люди, карта и карта. Вару бил и получал с наслаждением, ему было так приятно и правильно, он мог расколоть себе лицо шрамами пополам, замесить на нем кровавое тесто, расколошматить собственные кулаки, сделать себе и другим так больно, что век не забудешь - красота. В их тюрьме совсем не было боли, а в людском мире ее было так много, она так хрустела и пинала по животу адреналиновой подошвой, что Вару успевал только рот разевать. Вару хватал боль за кости и этой болью жил, потому что без боли жизнь была серая и поганая, от такой можно было только ныть и плакать. Когда Пик позвал Вару убивать людей, Вару замешкался. Одно дело боль, другое дело - смерть. От боли пахло потом, солью и дикими горлодерными воплями, от смерти же пахло клиникой и гнилью. Холодом. Спиртом. Моргом. Страшно пахло от смерти, очень страшно, а Вару не мог жить тогда, когда ему было страшно, Вару мог жить только тогда, когда ему наглость и буйство застилали глаза. Вару попытался это изменить, он согласился пойти убивать, вот только сбежал от этого согласия почти сразу же. Вару струсил страхом пса перед живодерней, Вару струсил и сразу понял, что никогда не изменится. Ведь когда Пик чуть не убил мальчишку, который тогда держал в руках их тонкие карточные сердца, Вару не двинулся с места, он так всего этого испугался, что в глаза Пику смотреть долго не мог. Конечно, поднимешь голову, а там злые глаза горят золотой желчью и жалят, как пчелы, и обкалывают страхом, как кокаином. Если бы не Феликс, Пик бы мальчишку убил. Взаправду бы убил, Вару знал. Мальчишка бы упал на пол, неуклюже и перекошено, сшиб бы столик, рассыпал бы с него бумажные сердца по линолеуму и сам был бы как эти сердца - белый и мертвый. Он лежал бы, свежий труп, неживой и недвижный, в темно-красном огромном пятне, и сердца бы их тоже размокли и стали бы темно-красными. И Вару как подумал об этом, так обмер, будто к нему каленый прут собирались приложить. Ему представлялось - вот он стоит, и все вокруг тоже стоят, а мальчишка лежит. Мальчишка валяется неживой, уже не человек - мертвечина, такой же ненужный урод, как и все они, и они уходят куда-то в голубой дверной проем, наружу, а мальчишка все лежит и не поднимается. Они уходят на свободу, а мальчишка остается один в темноте, такой же черной пустой темноте, как у них в тюрьме. Ужасная правильная картинка. Вару так и не понял, почему именно Феликс эту картинку сломал. Феликс ведь больше всех боялся темноты, Феликса от нее трясло, он в ней становился крошечный и несчастный, но все же именно он их утянул за собой, это он спас мальчишку от расправы, это было его маленьких смуглых рук дело. Почему он это сделал? А почему Вару ничего не сделал? Они с Феликсом рядом стояли, Вару мог его остановить. Феликса кто угодно мог остановить, Феликс был миниатюрный, ему до карт было дотянуться - два шага, а Вару - один. Вару с места так и не сдвинулся, как и не сдвинулся никто. У всех перед глазами был мокрый картон, красные разводы и белое тело, все застыли, не зная куда идти. Остановишь Пика - полетишь в темноту, не остановишь Пика - пропитаешься теплой кровью с головы до ног. Страшно решать, не успеваешь решать, потому что нож уже занесен, все становится делом одной секунды. И теперь все тоже стало делом одной секунды, поступка, решения, одного Вару, который создал себе много-много уродцев, так много, что они разбушевались и вышли из-под его рук и из-под его мантии, и начали рвать ее на плакаты и одеяла. Вару создал уродцев, послал их подыхать, и теперь уродцы захотели снять ему голову. Уродцы вдруг оказались слишком человечными. Уродцы вгрызали резцы в друг друга и в железные решетки, жрали и драли свое же мясо, хрипели гимны в отвратительное чистое небо, а потом уходили в свои лачуги и из уродцев превращались в людей. Они были такие же, как там, снаружи, в мире без генераторов, куда Вару никогда уже не попадет, они были настоящие и ненавидели тоже по-настоящему. У них появились настоящие имена, Вару слышал, как витали в воздухе Марты и Мартины, Джоны и Джоаны и другие, причудливые и незнакомые, как летели в огонь четыре его злосчастные буквы, как его собственное имя, дурацкое короткое имя, топтали в золе. Уродцы вдруг оказались всем тем, чем Вару хотел быть и чем Вару не мог быть. Вару создал уродцев, чтобы почесать себе эго, а в итоге он подбирал его крошечные остатки пинцетом. Пиздец. Это был полный, беспросветный, безысходный пиздец, не имеющих себе равных. Потягаться он мог, разве что, с концом света. А вы знаете, что говорят? А вы слышали, что великий вождь - и не человек вовсе? Великий Вару не человек! Он нас давил, травил, убивал, а сам даже не человек! Он не наш и не с нами, он чужой, он врун, он обманщик! Теперь мы его сдавим, мы его затравим, мы его убьем. Смерть ему, смерть! Убить поганца, сволочь, тирана, убить зажравшуюся мразь, выжить его прочь из города, вышибить, раскидать по кусочкам. Эй, кому нужен предательский правительский нос?! Кому гнилой язык?! Кто хочет растоптать остатки негодяя, который убивал нашу родню, наших детей, нас убивал?! Кто хочет выдернуть его кудри и сжечь, а?! Кто хочет прыгать через этот костер и строить на нечеловеческой кости новый мир?! Так теперь они говорили. Они ходили по разбитым улицам, уродцы-человеки, их было немного, но казалось, что они были везде, они шептали о смерти и смотрели злыми глазами, и Вару было так люто и так страшно от этого шепотка, словно бы его снова жалили пчелами и кололи кокаином. С каждым новым днем и каждым новым парадом Вару все громче слышал, как жалобно трещит зеленое стекло у него под сапогами, как гнутся остатки зеленых дужек, и как зеленым прахом липнет к острым мысам оправа. Вару понимал - когда генератор остановится, его убьют. Вару понимал - ему надо делать ноги, бежать так далеко, как только возможно, да только куда? Куда бежать, к кому бежать? Не к кому было бежать, Вару был единственный, неповторимый, он был один, ненужный и мертвый среди живых, и потому он один за это и поплатится. И вправду поплатится, иначе невозможно. За что только, он ведь… А что ведь? Какое, блядь, ведь, нет никакого ведь, есть только много плохого, что Вару сделал. За это и поплатится, очень простая математика. Поплатится за эго плюс за плевки в народные рожи плюс за четыре буквы плюс за руины плюс за мертвых плюс за белых людей в темно-красных пятнах. Что выходит в итоге, какая плата? Большая плата, очень большая, у Вару такой нет, а ему все равно отвечать. Он ответит так сильно, что ему боль теперь будет пахнуть моргом, землей и гвоздиками, а смерть станет слаще меда и солонее пота. Почему так? Потому что его зеленые уродцы теперь ненавидели зеленый цвет.