До капли

      Её лицо должно оставаться спокойным. Внутри — ураган, сметающий все на своём пути. — Ты собираешься куда-то? — Лайтвуд медленно сбрасывает куртку и тихо закрывает дверь.       От одного запаха только трусит. Бьёт лихорадкой. И как ты могла влюбиться, девочка? От него пахнет пылью, потом и дорогим древесным одеколоном. Хочется поставить клеймо на нем. На губах, глазах, руках. — Я уезжаю в Идрис, — ломает голос, кажется сильной. Такой, какими не бывают жены. Александр скользит янтарными глазами по спине. Она напряженная. Дикая слегка. С примесью какого-то освежающего, до одури неадекватного ощущения. — Родители примут тебя так поздно? — садится на постель и трет глаза. Его клонит в сон.       Он выдохся. Заебался по полной. Институт, бесконечная охота и брак доконали его. Лайтвуд дал себе слово, что не тронет больше её. Не станет запускать пальцы в темные волосы, не станет кусать полную нижнюю губу и смотреть в чайные глаза.       Трет шею и кладет длинные пальцы на колено. Стать ей старшим братом — хорошо. Он стал. — Я не вернусь ни домой, ни в Институт, — дергает головой и не смотрит на него.       В пальцах крутит ободок обручального кольца и стыдливо прикрывает брачную руну. В голове что-то громко щелкает. Настолько, что в ушах будто бомбу взорвали. — Я так не могу, — трет подбородок большим пальцем, задевая губы. — Этот брак — ошибка. Неверный расчёт.       Он спал с ней за этот год лишь пять раз. Пять, сука, раз. И каждый из них помнит детально. Видит их в каждой левой тёткой, которая готова раздвинуть ноги перед Главой Института. — Что ты сказала? — у него поджилки трясутся. А ещё пальцы в кулаках хрустят. — Я уезжаю, Лайтвуд, — нервно отбрасывает волосы назад. Они вьются. Значит, она была в душе. — Твоя мать ошиблась, всунув меня в жены.       Кажется, что она не дышит. Совсем. Лишь смотрит вникуда, сильнее стискивая тонкий золотой обод. — И где жить собралась? — голос у него хрипит. Он боится, что потеряет контроль. Перестанет следовать правилам. — У друга Джейса, — фыркает, подходя ближе. — Мы не чувствуем друг друга, а я хочу по-другому.       Мысли идут туго. Звуки тоже. Будто с головой под воду. И не выныривать. Глаза туманит гнев, когда тянется к его щеке и оставляет поцелуй. Лёгкий. А горит на коже огнём.       Кладет кольцо на его стол и шагает к двери. Босая. Смешная. В руке сжимает сумку. — Стоять, — мысли текут неверным руслом.       Замирает, но не оборачивается. Взгляд скользит по длинным ногам. По спине и копне волос. — Ты миссис Лайтвуд, а значит, никуда не пойдешь, — голос походит на рык. — Мы подадим на развод завтра же, будем снова свободными, — дергает плечом, но не разворачивается. — Ты избавишься от меня, Алек.       Подрывается и в два шага рядом. Рывком к себе. Чтобы не смела больше плеваться ядом.       Глаза большие. Такие, что у него воздух из лёгких со свистом. С характерным таким. Как удар поддых. — Стерва, — ему хочется сломать её. Поставить метку: «Принадлежит Лайтвуду. Не лезь.»       Дергается. Бьётся в стальной хватке. Не вырваться, девочка. Твоя клетка захлопнулась. — Отпусти меня, — шипит.       Кусает губы в жёстком поцелуе. Практически насилует их. Ему до одурения охуенно. И пусть все запреты летят в тартарары.       Выпить бы её до дна в два глотка. Алек не любит горячительные. Но к этой он пристрастился за один месяц. Царапается.       Продолжает биться за свободу. Не показывать, что тоскует. Укрывает все чувства безразличной маской. А ему по кайфу. По кайфу ломать барьеры и касаться пальцами ерёмной впадины. — Алек!       Пусть кричит, кусается, дерется. Он по сущности — аналитик. Но не сейчас. Решение всегда лежало на поверхности.       Треск ткани. Скачки пуговиц по полу. Она ворчит под нос. А он чувствует почти наркотическое опьянение.       До красных следов целует руны под её ключицами. Она льнет к нему. Вся. Полностью. Будто путник к источнику. — Алек.       Снова впечатывает поцелуем свою правоту. Он — собственник до мозга костей. Человек, который не терпит чужих прикосновений ни к себе, ни к ней.       Толкает большими пальцами её грудь наверх. Нет ни времени, ни желания на избавление от нижнего белья. Наказать. Присвоить. Два слова, пульсирующие в больном сознании.       Она запускает пальцы под футболку мужа и слегка царапает лопатки ногтями. От неё пахнет сексом и мятой. И это сводит с ума. Хотя в штанах и без того тесно.       Толкает её на кровать. Шлепок. Она шипит. Извивается, пытаясь вывернуться. Но нет. Рывок и он стягивает с ягодиц её узкие брюки. — Если тебя не будет в этой постели каждый вечер, я убью тебя, — выдыхает охотник, слегка отодвигая ткань трусиков и отвешивая ещё один шлепок.       Комкает покрывало в пальцах. Стонет, когда его пальцы лёгким движением собирают влагу. Крутит бёдрами, прося большего. И он даёт.       Входит резко, полностью. Выбивает из её лёгких кислород. А из головы — последние мысли об уходе. Делает до боли приятно.       Слишком узкая для него. Тугая. До потемнения в глазах. И вся его. До кончиков волос. Она стонет, выгибая спину дугой. Быстрее. Сильнее.       На ягодицах останутся следы его пальцев. Ну и пусть. Он чувствует, что она будет носить их как награды. Ещё толчок.       Жмурит глаза и утробно рычит, накрывая её своим телом. Опустошен. Полностью. До капли. Тянет сильной рукой на неё покрывало. Заглядывает в глаза и целомудренно целует в нос.       Алек понимает, что хочет детей. А ещё, что он чуть не потерял что-то важное. Что-то с мягкими ладонями, привычкой качать ногой в задумчивости и запахом мяты.