И через тысячу лет

Прошлое должно оставаться в прошлом. Так говорят люди, кому в прошлом оставлять нечего. Кто не знает, как проклятое «было» въедается в душу, присасывается и пьет, пьет, пьет душевные силы обрывками снов и отголосками смеха мертвых. Жрет настоящее, хрустя и причмокивая, перемалывает жерновами бесконечной круговерти воспоминаний любую, даже самую слабую, надежду вырваться. Прошлое поглощает все с жадностью бездонной пропасти. — Помнишь, — нашептывал разбитый витраж, — каким я был, раньше? Эти варвары севера разбили меня, не жалея, но ведь в том нет моей вины. Прошу, скажи, как прежде, что я прекрасен. Бенедикт помнил. Он был готов вырезать недостающие части из собственной плоти, если бы это помогло повернуть время вспять. — Прости, мы не смогли тебя дождаться, — плакали рухнувшие стены, — напор их таранов был слишком силен. Нам было не под силу сдержать эту волну. Бенедикт знал. Он никогда не винил щербатый от времени камень, что тот не выдержал яростной атаки черной орды. Послушники Святой Длани строили дом Бога, а не крепость. — Мне так жаль, — тихо пел старый могильный крест заунывным голосом зимнего ветра. — Вы поверили мне, учитель, а я вас подвел. Вы оставили меня защитой нашей святыне в свое отсутствие, а я не справился. Я отдал бы десять жизней, чтобы искупить свою вину, мастер. — Ты не виноват, — Бенедикт, гладил стылый камень, осторожно, будто израненную плоть. — Ты не виноват, мой мальчик. Это моя ошибка. Я не должен был оставлять вас, я надеялся, все обойдется, я даже не представлял, что они посмеют напасть… Думал, что успею вернуться… Успею… Белая поземка стелилась по старым плитам, обвивала ноги плачущего волшебника и просила уйти. Уговаривала забыть о мертвецах, а не ложиться заживо рядом с ними, шептала, что порой, прошлое должно оставаться в прошлом, и тогда все будет хорошо.