ты только ничего не говори

У них есть договор. На словах, ничем не подкрепленный, но — договор. Договор о том, что Арсений не спрашивает. Никогда и ни о чем. Арсению, если проще, нельзя этого делать, иначе Антон будет злиться и молчать. Иначе Антон развернется и уйдет. Иначе Антон может заплакать. Жизнь этот договор не усложняет. Арсений и так может узнать, зачем, когда и в какую драку влез его малолетний сосед по лестничной клетке. Арсений может узнать, кто его бил, кто за этим наблюдал, и где все эти уроды живут. Имена, адреса, расписание уроков в школе. Арсений даже видео может найти, если захочет. Но Антон… Антон может развернуться и уйти, даже если ходить ему в таком состоянии нежелательно. Поэтому Арсений ничего не ищет, не узнает ничьих имен и ни о чем не спрашивает. Такой вот договор. Арсению кажется, что он и сам бы бил такого, как Антон. Необычный, неформальный мальчик, слишком сложный для сверстников, слишком непонятный для дружбы. Умная паршивая овца. Антон хорошо учится и пользуется вниманием у девочек. У милых девочек. И у не очень милых — тоже. Потому что учится Антон хорошо, но и курит тоже неплохо, курит то, что в семнадцать даже пробовать рано. И ни с кем не дружит, а улыбается — каждому. О том, откуда у него деньги, Арсений тоже не спрашивает, хотя вопрос важный. Никто не знает, чем Антон занимается, никто не знает, чем Антон живет. Никто не знает, а Арсений — в первую очередь, — почему Антон до сих пор не обратился в полицию, а продолжает обращаться к своему соседу. Об этом Арсений тоже не спрашивает, как и обо всем остальном. Поэтому, когда Антон приходит, хотя ходить ему нежелательно, они в основном молчат. Им не о чем говорить. Вопроса, почему Арсений продолжает ему помогать, никто не задает. Наверное, потому, что будь Арсений младше, то был бы среди тех, кто Антона бил. Арсений старше на восемь лет и умнее любого из его ровесников, но чувствует вину за каждого из них. Словно бы это он бьет Антона из недели в неделю. Хотя одно Арсений понимает точно: Антон сам нарывается. Может быть, Антону нравится. Об этом Арсений тоже не спрашивает. В самом начале было хуже. Арсений нашел Антона у подъезда и притащил его, путающегося в ногах и тихо матерящегося сквозь разбитые губы, к себе в квартиру. Тогда обошлось без скорой помощи, Арсений справился своими силами, обработав мальчишке ссадины и проверив его паспорт. « — Тебя за фамилию, что ли, бьют? Или за дело?» — не сдержался тогда Арсений, заваривая себе и полуночному гостю чай. « — Ты только ничего не спрашивай, ладно?» — хрипло ответил пришелец, с ногами забравшись в кресло. Арсений кивнул, отдал ему кружку с чаем и пятнадцать минут рассматривал успокаивающегося мальчишку, честно не задавая никаких вопросов. На прощание Арсений смешливо кинул долговязому юноше: заходи, если что вдруг. И юноша пришел. И еще раз. И еще. Через полтора месяца Арсений, возвращаясь с корпоратива, нашел Антона возле своей двери. Он сидел на полу, подперев разбитым кулаком голову, и пялился в пол. В тот раз Антон впервые остался на ночь, заснув прямо в кресле, а Арсений еще долго задавал сам себе вопросы о том, что за мальчишку подкинула ему судьба. Следующим днем Арсений не выдержал. Он узнал у соседей все, что мог узнать, не вызывая при этом ненужных подозрений. Как оказалось, Антон не из самой благополучной семьи, и сам по себе — неблагополучный мальчик. С девочками не гуляет, даже жвачек, чтобы сбить запах табака, не жует. Все это Арсений и так знал, безо всяких соседей, или как минимум догадывался. Куревом от мальчишки пахло и правда сильно. Порой он дымил прямо так, на подоконнике его квартиры, подобрав под себя длинные ноги. Арсений не проветривал. Спустя еще две недели Антон получил дубликат ключей, который так ни разу и не пригодился. Арсений больше не задерживался, перестав ходить куда-либо по ночам. Он не ждал Антона, зная, что тот придет, когда ему захочется, но аптечку всегда держал ближе ко входу. Стал ложиться позже, сидя за телевизором, ловя себя на нервных взглядах, мечущихся к входной двери. Порой задумчиво пялился на местную шпану, и те стали обходить его стороной. Но Антона не ждал. Тот, хоть и взял ключи, приходил только по необходимости — именно тогда, когда ходить ему было нежелательно. Каждый раз про себя Арсений восхищался живучести мальчишки. Каждый раз бинтовал и обрабатывал аккуратнее. Раз в неделю бегал в круглосуточную аптеку. Покупал смешные детские пластыри и клеил их на отбитые юношеские скулы. Антону было плевать, в цветочек его пластырь или с щенком, — все равно сдирал утром. Арсений на это молчал. И продолжал покупать детские пластыри. Первые три месяца ему казалось, что он прикормил уличного кота. Антон приходил не так уж часто, ел его еду, разрешал лечить себя — не просил. Иногда спал в кресле и курил, не открывая форточку. Даже молоко пил, будто невинное дитя, из чужой кружки. А затем Арсений понял, что юноша ему нравится. И не открыл, когда в одиннадцать вечера в дверь вновь тихо постучали, игнорируя звонок. Тогда, из соседней комнаты, притворяясь спящим, Арсений слышал, как сухо щелкает в замке ключ. Негромкие шаги по квартире, шорох. Антон поставил чайник. Арсений закрыл глаза, боясь громко вдохнуть. Антон не зашел к нему в комнату, пробыл какое-то время на кухне, коротко прожурчала вода из крана. Затем звякнула о стол кружка, в прихожей вновь зашуршало, и осторожно закрылась входная дверь. Щелкнул ключ. Стало тихо, будто в склепе. У Арсения не было необходимости спрашивать. И так было ясно, что они поссорились. *** Жизнь шла своим чередом. Арсений не чаще двух раз в неделю видел Антона во дворе. Одного, реже — в компании каких-то неприятных парней. Арсений запрещал себе останавливать на Антоне взгляд. В какую-то ночь напился без повода, каким-то вечером написал бывшей — и не получил отказа. В полумраке он вышел на балкон, чтобы увидеть выходящую из такси девушку, и наткнулся взглядом на Антона. Он будто нарочно сидел на лавке, стоящей левее от дома Арсения. Не стоит говорить о том, что случайно заметить Антона Арсений не мог: слишком далеко была лавка от его балкона. Но он заметил. А Антон заметил девушку, выходящую из такси. Арсений ушел открывать дверь, громко хлопнув балконной створкой. Подумал и резко выключил весь свет, несмотря на нашедший полумрак. Заметил и догадался ли Антон, Арсений не знал. Он ни о чем не спрашивал его, тем более — сейчас. …Засыпая рядом с нелюбимой девушкой, Арсений понял, что не догадался спросить о действительно важной вещи: мог ли он нравиться Антону? Но Антон бы вряд ли ответил. Такой уж договор, и Арсений не знал, распространяется ли он на такие вопросы. Да и об этом ведь тоже не спросишь. Тем более — сейчас. Неприятно было напоминать себе о том, что больше Антон не придет. Помытая им кружка так и осталась стоять на столе. *** — Замерзнешь, заболеешь и сдохнешь. Качели продолжили тихо скрипеть. Длинные ноги легко отталкивались от сухой холодной земли, пальцы сжимали железные прутья. Антон качался, упрямо всматриваясь в горку напротив. Было по-ночному темно, приходилось часто моргать, чтобы видеть хоть что-то. Арсений на Антона тоже не смотрел. Держал качели за железный прут повыше от руки Антона и бездумно покачивал его, одновременно не позволяя ускориться. Арсений думал о том, что — какого черта он вышел, как последний идиот, на улицу, когда уже отгуляла полночь? Просто парень на качелях показался ему знакомым, а еще Арсений устал бегать. Он был взрослым, старше Антона на восемь лет; хотелось думать, что еще и разумнее. Но ночью они были на детской площадке вместе, оба — не очень тепло одеты. И оба молчали, потому что так повелось: не задавать лишних вопросов. — Пойдешь ко мне. Антон отреагировал. Поднял голову, посмотрел, будто Арсений был идиотом и вновь сказал что-то очень глупое. Они не общались с месяц, а взгляд этот Арсений помнил очень хорошо. Антон награждал им за каждый смешок, а сам порой хохотал как в последний раз. Антон был странным парнем. Он мог встать и уйти, мог заплакать. Наверное, даже пощечину — высокий, сидя дотянется — Арсений мог ему простить. Антон поднял голову, посмотрел на него, словно на идиота, и ответил: — Не слышу вопросительной интонации. Тебе кто сказал, что я пойду? — А я у тебя не спрашиваю, — сорвалось у Арсения с языка, быстро, остро и, кажется, в самую цель. В Антона действительно попало. Он поднялся, смешно переступил с ноги на ногу и развернулся к подъезду. Молча. …первый раз Антон на глазах Арсения открывает его дверь своим ключом. Это выглядит немного волнующе, Арсений понимает, что не просто впустил кого-то в свою жизнь, но отдал ключи и буквально сам приволок под дверь. Попросил открыть и войти, прямо как сейчас. Антон его настроения не улавливает. Он впервые появляется в квартире Арсения не избитым, а просто так. Без лишнего повода. Между ними звенит напряжение, фонит невысказанным. Или Арсению только кажется, потому что выглядит Антон спокойным. Может, и вправду не любит говорить о прошедшем. Арсений этого не понимает и решает лишний раз не заморачиваться. Закрывает квартиру на ключ — сердце пропускает пару ударов. Дверь на засове — доказательство того, что Антон здесь на всю ночь. Добровольно. На кухне щелкает чайник. Антон гремит кружками, хлопает дверцей холодильника и, кажется, роняет швабру. Арсений кидает ключи на полку и уходит умываться. Из зеркала ему в глаза глядит одинокий мужчина с каплями на ресницах, чье лицо будто плывет от водных потеков. Утершись полотенцем, Арсений заглядывает туда еще раз и видит уже двоих. Антон, прислонившись плечом к косяку, смотрит на него через зеркало. Взгляд спокойный, ничего особо не выражающий, но Арсений почему-то застывает под ним, сжав ладонью край раковины. — Чай сделал, будешь? — спрашивает зеркальный Антон. Арсений кивает, не оборачиваясь. И Антон пропадает отовсюду. Арсений выдыхает — тот просто вышел. Вышел и теперь сидит на подоконнике, смешно подобрав ноги, совсем как раньше. Даже не курит, просто пьет чай, залипнув в какие-то криминальные хроники, которые крутят по телевизору. Утопия. Арсений берет со стола кружку и садится в кресло, пытаясь вникнуть в суть передачи, чтобы хоть как-то отвлечься. Беспорядок в голове не торопится складываться во что-то внятное. Отставив чай, Арсений подрывается и под пристальным взглядом Антона с подоконника уходит в спальню. Сдирает к чертям простынь, вытряхивает одеяло из пододеяльника и сгружает все постельное белье неопрятным комом в короб для грязных вещей. Свежего белья так и не застилает. Лучше на душе не становится. Даже наоборот. Ободранная постель напоминает о том, с кем он тут спал, пока Антон был где-то еще. Хотя мог бы быть у него в квартире. Пить чай, не шарахаться ночами черт знает где… — Ты какого черта тут устроил? Арсений вздрагивает, оборачивается и непроизвольно для себя замечает, что Антон ощутимо выше, чем он сам. Не критично, но заметно. Замечает, потому что тот подошел ближе, чем когда-либо, хотя прежде Арсений мог своевольно вертеть его за челюсть, осматривая синяки, или дышать на сбитые колени, наклоняясь, чтобы налепить дурацкие пластыри. — Арс? Арсений не помнит, чтобы просил называть себя так, но Антон называет. — Вопросы не задавай, — беззлобно огрызается Арсений, смаргивая, и уходит обратно в гостиную. Антон, кажется, все понимает и идет следом, но этого практически не слышно. И правда, словно кота завел. Арсений садится в кресло — криминальные хроники сменились заставкой какого-то фильма — и тянется за кружкой с чаем. Выпрямляясь, он чуть не роняет ее, а затем стискивает так, что слегка обжигается. Как и все коты, Антон своевольно садится к нему на колени и смотрит сверху вниз, положив руки на плечи. Кружка исчезает из ладоней, стукается о пол, и Антон вновь сталкивается с ним взглядом, чуть склонив голову. Арсений хочет спросить, но вовремя вспоминает, что Антон может встать и уйти. Что у них, мать его, есть этот проклятый договор, нарушенный по нескольку раз. Договор, который сейчас нарушать нет никакого желания. Антон будто все понимает по глазам и кивает. — Даже не пытайся. Не отвечу. — Да я и не просил, — на автомате бросает Арсений, выдыхая уже Антону в шею, руками беззастенчиво — сам лечил — оглаживая худые ребра. Холодными пальцами Антон лезет ему под футболку, а когда Арсений тянется к его губам, хмуро отклоняет голову. — Не люблю такое, — и Арсений молча прикусывает ему ключицу. Судя по тихому выдоху, так — гораздо лучше. …Арсений понимает, что Антон — очень самостоятельный мальчик, но того, что этот мальчик самостоятельно стянет с него футболку, сползет на пол и раздвинет ему колени, не ожидал совсем. — Антон, — красноречиво вжикнула молния, — Антон. Его ладони Антон откидывает, не отвлекаясь. — Шастун, твою мать, — Арсений неловко подталкивает его коленом под ребро и перехватывает за запястье. Пальцы слушаются не очень хорошо, возбуждение проходится по разуму, но сфокусировать взгляд на недовольном лице юноши ему удается, хоть и не сразу. — Да, блять, что? — Антон зло шипит ему в ответ, подавшись вперед. На шее очень некультурно и заметно наливается засос. — Ты точно… — Арс, завали, — оттолкнув чужую руку, Антон с силой дергает край джинсов на себя. Арсений едва успевает приподнять бедра, чертыхаясь. По Антону видно, что он дорвался. И больше Арсений не возражает. Отсасывает Антон так же зло, как и шипит, несдержанно прихватывает зубами, и Арсений дергает его за короткие волосы, матерясь и выгибаясь в кресле. Антон хочет все и сразу, даже порывается заглотить глубже, но Арсений вовремя оттаскивает его, схватив за затылок. Наклоняется, глядя в расширившиеся зрачки, хочет сказать что-то едкое, но Антон, ухватившись за загривок, впечатывается своим ртом в его, плотно смыкая зубы. Это почти больно, поцелуй недолгий и неглубокий, а когда Арсений на пробу проходится языком по его зубам, Антон отстраняется и снова принимается отсасывать, с силой вжимая пальцы в бедра Арсения. Все происходит на грани больной агрессии, Антон практически в ярости, словно Арсений чем-то безумно его разозлил. Меньше всего это похоже на занятие любовью. И все равно Арсения выламывает от удовольствия, но кончить он не может до тех пор, пока Антон неожиданно не открывает глаза и не начинает смотреть на него. Не отрываясь от его же, Арсения, члена. Выглядит он блядски, с зацелованной шеей, на коленях, с топорщащейся ширинкой, между чужих ног и с членом во рту. Блядски настолько, что у Арсения сил не хватает смотреть на него дольше двух минут. Рвано выдыхая и жадно глотая воздух, он дергает бедрами навстречу, взгляда не отрывая от лица Антона, закусывает губу и рукой старается отстранить его, но мальчишка лишь насаживается сильнее. Потом он долго отплевывается у кухонной раковины, пока Арсений восстанавливает дыхание, лениво замечая, что телевизор они так и не выключили. Не утершись, подтягивает джинсы обратно, щелкает пультом и пьет остывший чай из чудом не перевернутой кружки, слушая, как Антон полощет горло водой из-под крана. Того, что тот опять усядется к нему на колени, Арсений ожидает еще меньше, чем в первый раз. Ему вообще казалось, что Антон сейчас уйдет и больше не вернется. Вообще не вернется. — Здесь ты мне тоже пластырями помогать будешь? — насмешливо и совершенно не эротично скалится Антон, взглядом указывая на собственную ширинку. Какого-то черта у мальчишки до сих пор стоит невероятно, и Арсений не вовремя вспоминает, что старше на восемь лет. Антона это, кажется, мало беспокоит. Кружку он снова ставит на пол. И снова глядит прямо в глаза. Поэтому Арсений не отвечает. …Надрачивать кому-то другому оказывается не сложнее, чем самому себе. Разве что темп Антон, положив свою ладонь на его, задает бешеный. А еще периодически кусается, оставляя следы от зубов на чужих шее, плечах. Губах. И искусывает собственные до нездорового алого цвета. И старается не стонать, жмуря глаза. И, кончая Арсению в кулак, стонет так, что тот успевает испугаться за реакцию соседей. Мало ли. Антон — очень странный парень. — Тише, — все, на что его хватает. Пальцы все еще скользят по чужому члену, размазывая семя, мальчишка дрожит и шумно дышит ему в лицо. Дыхание пахнет сигаретами. Через пару секунд Антон кивает, как-то слишком быстро и неловко слезает с него и шатко шлепает в душ. Арсений только сейчас замечает эту странную привычку — носить обувь на босу ногу. Прежде это почему-то не бросалось в глаза. Когда Антон возвращается в одних только джинсах и полотенце на сутулых плечах и отнимает у него сигарету, Арсений долго рассматривает его, худого, молодого, светлого, пока тот не докуривает и не отвечает таким же изучающим взглядом. — Оставайся, — не своим голосом говорит Арсений. Антон на это хмурит брови и отворачивается обратно к окну. Молчит, пока Арсений подбирает слова, и внезапно заговаривает сам, закуривая еще одну: — О таком реально надо спрашивать, Арс. Это ведь я тебе нахуя-то дался. «Не ты мне» они оба молча проглатывают, не глядя друг на друга. — И зачем тогда… — Переезжаю. Вот так просто. Сигарету Антон тушит, так и не докурив, а затем, развернувшись, тесно обнимает Арсения, нелепо вжимаясь лбом в плечо. — Хотел свалить по-английски, но надо же было тебе меня сюда притащить. Арсений обхватывает его поперек спины и ничего не отвечает. …они засыпают на голом матрасе, укрываясь одним одеялом. Новое белье стелить нет ни времени, ни необходимости, ни сил. Под звук чужого дыхания Арсений отрубается, а просыпается вопреки всем законам жанра первым. На будильнике — первые минуты шести утра. От легкого поцелуя Антон открывает глаза, трет заспанное лицо, хмурится и гонит его чистить зубы. Прется на кухню и гонит еще и за молоком. Возвращается Арсений в ожидаемо пустую квартиру. Зайдя в спальню, замечает, что мальчишка не поленился застелить постель. Пачку сигарет на подоконнике он находит только к обеду, когда уже успевает удостовериться, что Антон с семьей действительно съехали. Карандашом на пачке коряво написано: «даже не спрашивай телефон и адрес», и Арсений не может сдержать усмешки. На задней стороне пачки — незнакомые номер телефона и адрес. — Ублюдок.

 — Алло? — Приеду и всю дурь вытрахаю. Как и договаривались — без каких-либо вопросов.