Слабость

Белый порошок в прозрачном пакетике. Ложка. Зажигалка. Игла. Обязательно стерильная. Хотя, как иначе? Он не настолько опустился, чтобы забывать о собственной безопасности. Руки не дрожат, хотя после того, что было сегодня — впору. Но это неважно. Важно то, что через несколько минут станет легче. Всего несколько минут — и он сможет забыть обо всем. И, главное, о раздирающей грудь невыносимой боли, которую с каждым днем терпеть все сложнее. В ушах отчего-то звучит ария из «Отверженных», последней оперы, которую он посещал с родителями. Тревожным крещендо отдается неслышимая мелодия, нарастая, словно знаменует этот день. День, когда нет больше сил держаться. Стук от соприкосновения ложки с поверхностью гладкого лакированного стола, шуршание упаковки шприца, плеск набираемой внутрь воды, еле слышный шорох пересыпания порошка в ложку, характерный звук струящейся в нее жидкости под напором поршня, шепот пламени и мелких пузырьков на поверхности кипящего раствора. Снова соприкосновение металла и дерева, когда ложка кладется на стол. Точным движением раствор набирается в шприц. Жгут. И чуть выступающая вена. Это хорошо, что вена видна. Он медленно вводит иглу. Странно, сейчас это совсем не страшно и не больно. Может боли и нет, на самом деле? Вспоминается Эвр. Палец плавным движением нажимает на поршень, и он откидывается на спину, ощущая, как бурлящая смесь начинает течь по венам, практически тут же ударяя в голову. Он знает об этом способе побега от реальности практически все. Это не совсем героин. Не только он. Специальная смесь, убирающая большинство побочек и усиливающая положительные эффекты. Всего одного введения достаточно, чтобы пристраститься. Мозг почувствует разницу. Но отказаться, хоть раз попробовав — невозможно. После первого укола все полнится красками, настолько яркими, что, кажется, это самый счастливый день. Но… За все приходится платить свою цену. За крошечный момент счастья приходится отдавать сполна. Спустя восемь часов тридцать минут организм потребует своей оплаты. И последуют изнурительные 22 часа, когда его тело будет приходить в норму. Его будет колотить, будет течь из носа, это будет ощущаться как самый сильный случай гриппа, который у него только был. Его будет рвать, выворачивая над унитазом, он будет бегать в туалет каждые десять минут. Он не сможет лежать, потому что лежать, да и вообще находиться в любой позе, — физически больно. Ощущение, что ты просто сейчас умрешь. Но это пройдет, хоть и дастся с большим трудом. Но физическая ломка — это только часть. Малая часть. Еще примерно неделю мир будет ощущаться особенно мерзко. Словно гнилое болото. А после снова станет возможным существовать. До очередного момента, когда наступит новый срыв. Такова цена. Ты знаешь это. Спустя сутки, выходя из комнаты, закрывая ее на замок, ты словно запечатываешь свидетеля своей слабости и возвращаешься в реальный мир. Серое ничто, густое, вязкое, противное, в котором ты плывешь, надеясь, что стоит пережить это время — и все станет лучше. Ты уверяешь себя, что ты не наркоман, ты выше этого. Это же глупо. Это удел слабаков. Но, просыпаясь в один из отвратительных серых дней, понимаешь, что еще немного — и ты сорвешься. Ты осознаешь это с небывалой ясностью, а где-то на периферии вертится мысль, что тебе нужна помощь. Ты встаешь, существуешь, стараешься доказать себе, что можешь пережить это время. Можешь забыть… А потом обязательно случается что-то. Слишком скучный и унылый день, необдуманно брошенная кем-то фраза — кем-то близким, ближе которого, у тебя, собственно, никого и нет — и ты понимаешь, что протянутая рука, которой ты словно тянешься к еще живым людям, беззвучно прося о помощи, безвольно опускается, плетью повисая вдоль тела. А сказавший одно слово близкий человек смотрит на тебя пронзительно, презрительно кривит губы. Словно ты просто досадное недоразумение. И он не видит, не понимает того, что происходит. Хотя, казалось бы, именно он в состоянии понять. Молчишь и ты. Он кривит губы в подобии улыбки. Эта зависимость от ненавистной привычки унизительна и прискорбна. Но последние три года он все больше осознает, что не живет. Он существует. Просто существует на грани. Вокруг него бушует жизнь, но он отделен от нее рвом, глубоким рвом, где простирается бездна, готовая пожрать душу, которую, как говорят многие, он потерял где-то вместе с сердцем. Но, если потерял, что тогда так часто сжимается в груди и мерным стуком говорит, что он еще жив? Зачем все это? Голову наполняет белый шум, и он прикрывает глаза. Так хорошо ему, наверное, не бывает никогда в жизни. Только после вещества. Хорошо, что формула досталась ему, если это можно так сказать, в наследство. У него целая стопка этих формул, но испытывал на себе он только одну. Последнюю. И больше он не хочет пробовать. Эта и так хороша. Мысли текут плавно. И плевать на все. На неприкрытую ненависть и безразличие брата, который сегодня снова ударил словом так, что стало почти физически больно. Он смотрел на них всех, видя презрительные взгляды, слыша шепотки за спиной. И уже глядя в спину уходящему брату, он понял. Вот он — переломный момент. Тот, после которого выпутаться уже просто невозможно. Он сжал в кармане листок. Что хотят от него эти люди, понять — просто. Принять… Принять до сих пор тяжело. Но он понимает: всем им было бы легче, если бы его не стало. Он сделал все, чтобы к нему так относились. Хотя как иногда хочется, чтобы все было иначе. Чтобы кто-то хоть раз увидел его самого. Но, скорее всего, это будет только после его смерти. Тогда, возможно, хотя бы на похоронах, о нем вспомнят близкие не как о проблеме, а как о человеке. А мнение коллег его никогда не интересовало. И словно в противовес этому, в ушах звучит надменный голос: — Я сожалею, но в связи со сложившимися обстоятельствами, вы отстранены. Вы сами понимаете, что ваша заинтересованность в деле может повлиять негативным образом на все происходящее, мистер Холмс. Какого черта? Почему даже после инъекции ему не удается отключиться? Он морщится и смотрит на остатки раствора в шприце. Мир неожиданно снова выплывает серой мерзостью. Толерантность, или сегодняшний день слишком жуткий. Он морщится и берет в руки шприц. Все, что ему надо — немного забытья, отдохнуть от того, что представляет собой его мозг. Он медленно, словно в замедленной съемке, видит, как рука тянется вперед и берет иглу. Странно, но свою привычку — пагубную, опасную и постыдную — он хорошо умеет скрывать. Он досконально знает, как не нужно себя вести. Вечер в комнате, запершись ото всех, затем двое суток на приведение себя в порядок, а после — он снова готов сражаться с невидимыми чудовищами, которые грозят пожрать его изнутри. Он снова находит вену и хладнокровно вводит иглу. Толчок — и последние миллилитры выплескиваются в кровь и устремляются с ее током к мозгу. Мгновение — и мельтешащие образы отступают: раздражающее лицо леди Смолвуд, недовольный взгляд Джона, поджатые губы миссис Хадсон, какое-то нейтрально-отрешенное лицо Мери и откровенно ненавидящий взгляд Шерлока. О том, что он употребляет, знает только самое близкое его окружение, но они хранят его тайну верно и надежно. Антея, скорее всего, догадывается, но ее, как и остальных коллег, волнует только его способность выполнять свою работу. А то, что начальник иногда, раз в пару месяцев, пропадает на несколько дней — малая цена за успешные рекомендации, потому она понимает важность того, что надо держать язык за зубами. У людей его круга есть привычки, которые недоступны простым смертным. У некоторых секретарши пропадают бесследно каждый месяц, а кто-то просит приводить к ним мальчиков. Но никто этого не замечает. Поэтому отлучки начальника — совершенно нормально. В конце концов, это никак не мешает работе, а наоборот, делает ее более приемлемой. Для него. Постепенно все мысли отваливаются и уплывают куда-то, но напоследок перед глазами всплывает знакомое лицо, которого он просто не должен был видеть. — Скучали по мне? Он морщится, видение пропадает, а потом гаснет и все остальное, не остается ничего, кроме всепоглощающего счастья.