Три месяца и девять дней

Они находятся в этом городе уже так долго, что начинают забывать, зачем вообще приехали сюда. Их комната заполнена награбленным добром — предложи подобные диковинки историку или коллекционеру по ту сторону Заповедника и разбогатеешь, получив в своё распоряжение ещё десяток лет безбедного существования. Они могли уехать за моря, могли уйти в крестовый поход по местам боевой славы короля, но в итоге окопались здесь, незаслуженно забытые везде. Они вырезали себя из истории. Похоронили свои жизни раньше срока. Чтобы умереть по-настоящему. — Как давно мы здесь? — спрашивает рыцарь, украдкой поглядывая в сторону воровки, считающей медяки за соседним столом. — Как давно, Дисмас? — Прошло три месяца и девять дней, я считал. Рейнольд поднимает взгляд на разбойника и долго изучает его покрытое шрамами лицо. Когда он покинул родные казармы и согласился вместе с Дисмасом дезертировать в это забытое всеми богами место, он нисколько не сомневался, что этот поход окажется судьбоносным и самым важным в его жизни. Сейчас его помыслы покрылись пороком, а желания с возвышенных низверглись до низменных: одни бордели да выпивка. В его карманах бренчат медяки и тяжёлые монеты. Некоторые из них с древними гербами, такие подбираются в походах на продажу, но Рейнольд присваивает их себе. Ещё с детства он замечал за собой эту зудящую привычку — красть всё, что плохо лежит. Пока Дисмас не забрал у него самого кое-что поважнее украшений и наконечников для стрел. — Помнишь, ты говорил, что мы здесь не задержимся? Рейнольд говорит это и незаметно кладёт руку на колено Дисмаса. Под столом не видно, как его пальцы как бы невзначай соскальзывают на внутреннюю сторону бедра разбойника, и от этого прикосновения тот напрягается, отрывая взгляд от кружки с мерзким пойлом, которое здесь называют ромом. Подняв руку, Дисмас приспускает платок и многозначительно кашляет в кулак. — Говорил. — Ты всё ещё веришь в это? До борделя рукой подать. Снять самую уединённую комнату, предаться греху, как раньше — всё это легко, но разбойник не двигается с места, затуманенным выпивкой взором глядя куда-то в полумрак безлюдной таверны. Дисмас не хочет отвечать. Какой в этом смысл? Весь разговор будет предан анафеме уже к завтрашнему пасмурному утру, когда они соберутся в Заповедник или Бухту. Потому как Наследник так просто не отпускает тех, что согласились исследовать таинственные коридоры здешних подземелий во имя какой-то там великой цели и чьих-то обещаний. Это рабство для отверженных. Рейнольд снова переводит взгляд на воровку, на то, куда она прячет свой кошель с монетами, а сам ведёт ладонь к промежности спутника, нисколько не стесняясь того, что они в таверне не одни. Он сжимает пальцы навязчиво и сильно, заставляя Дисмаса хмуриться и контролировать своё дыхание — оно у него безбожно сбивается, когда дело доходит до любовных утех. — Что если мы погибнем завтра? Что если ты погибнешь? — шёпотом спрашивает рыцарь. — Разве наша смерть стоит того? — Ты задавал мне эти вопросы три месяца и девять дней назад. Остановив руку Рейнольда, разбойник ловит на себе мрачный взгляд дикарки, пьяной до такой степени, что она уже едва держится на стуле, и качает головой, с немым укором косясь на спутника. Когда-то они поклялись пройти вместе до конца, и никакая тварь из Подземелья не способна нарушить данный завет. Кроме трусости. А рыцарская трусость и чувство собственничества творят вещи пострашнее проклятий и отравлений, смерти и разрушения. Ревность к Смерти… Дисмас усмехается одной только мысли об этом и решительно поднимается из-за стола, крепко сжимая запястье Рейнольда. — Много выпивки для нас двоих. И слишком много любопытных глаз. Пойдём. Авантюристы, крестоносцы, прокажённые, воины и шарлатаны — все стремятся в этот грязный город за наживой, в надежде, что Наследник укажет им путь к вечной славе, богатству и процветанию, но неизбежно тонут в собственных предрассудках, как оставленные Свиным Королём трупы, погружённые в помои. От них разит болезнями и гнилью, но они не замечают этого. И было бы слишком просто оставить Подземелье этому отребью и сбежать, но Дисмас сам проклял себя на скитания по смертельным лабиринтам. Всё, что угодно. Лишь бы быть рядом. И в смерти и в болезни, в горе и в сомнительной радости. Подобные отношения принято скрывать под масками там, откуда они родом. Здесь же всем плевать, какая мразь окажется с тобой в постели. Пока ты полезен и можешь сохранять рассудок чистым — ты нужен любым. — А ты о чём мечтал, когда соглашался бежать? — спрашивает Дисмас, ведя рыцаря к дверям борделя, за которыми принято забывать о всех проблемах. В травяном кумаре, звоне цыганских браслетов и запахе несвежего белья никому нет дела до того, как тебе осточертели вылазки и чьи-то безумные авантюры. Разбойник швыряет на стойку пригоршню монет — этого должно хватить, чтобы до утра пропасть в фиолетовом тумане чужой похоти на простынях, от которых пахнет табаком и свечным воском. — Увидеть мир. Людей, которым можно принести пользу. Отправиться к морю, чтобы на корабле добраться туда, куда не ступала раньше нога человека… — приглушённо отвечает Рейнольд и хлопает дверью так громко, что трясутся хлипкие стёкла. Его взгляд неотрывно следит за тем, как Дисмас снимает с себя походную куртку и поясную сумку с бритвенно острыми кинжалами. Какое-то время он слышит лишь своё сердцебиение. Затем голос разбойника, охрипшего от выпитого рома. — Хотел, чтобы сказки стали явью. Не только у тебя такие глупые мечты. Дисмас оборачивается и подходит к крестоносцу, привычным движением небрежно отстёгивая потемневшие со временем пластины доспеха, в котором Рейнольд одержал немало побед и столько же поражений. Он помнит каждый шрам, спрятанный под кольчугой, помнит каждую рану, которую бережно зашивал, пока отряд сидел у костра в тёмных Подземельях. Он помнит, куда бить, чтобы в тренировочном бою не покалечить, но справиться со столь защищённым противником. В делах более интимных, чем перевязка и дружеский спор, Рейнольду нравится быть ведомым, а Дисмасу нравится вести. — Слушай, Дис… — Молчи. Оставив тяжёлую кольчугу на полу, разбойник проводит ладонями по груди рыцаря и целует его в шею. Прикосновения грубые, нетерпеливые, Рейнольд привык к ним и подставляется, потому как не может иначе. Эту реальность они создали для себя ещё тогда, когда были моложе и глупее. В такие моменты кажется, что они даже не старели. В этом Городе вообще никто не успевает постареть. — Назад дороги нет. Там, куда мы можем вернуться по старой тропе… — говорит Дисмас, — Там нет больше ничего. Нет смысла искать спасения ни три месяца назад, ни сейчас. Запомни это. — Это тебе подсказал твой разбойничий кодекс? Несмотря на ведомую натуру, Рейнольд сильнее Дисмаса. Сухопарого разбойника легко опрокинуть на кровать, а животным укусом в шею — обездвижить, даже если тот начнёт сопротивляться. Так рыцарь поступает и теперь, вырывая из горла Дисмаса удивлённый вздох, который он тут же ловит в поцелуе, слишком трепетном для такого безбожного места. Из-за стены раздаются чужие стоны. Забывая обо всём, многие здесь отчаянно грешат, чтобы снять стресс. Для Рейнольда же эти ночи — особенные. Каждая из них. — Твои мечты о море привели нас в Бухту! — рычит разбойник. — А твоё желание разбогатеть — в Темнейшее Подземелье, где уже погибло столько авантюристов посерьёзнее тебя, что ад переполнился. Они глядят друг на друга с укором, и Дисмас понимает — причина не в том, что они оба застряли, а в том, что застрял сам Рейнольд, желающий ему и себе только спокойной жизни, без грабежей и убийств где-нибудь на севере материка. Сдирая друг с друга одежду, они будто устраивают драку за первенство в споре, но стоит разбойнику оседлать крестоносца, как волна необоснованной ненависти превращается в лёгкий бриз, а панический страх сменяется бездуховным желанием, которое романтики зовут страстью, а Дисмас… Дисмас до сих пор не понимает, как назвать то, что он чувствует к Рейнольду. — Если ты посмеешь сдохнуть, я позабочусь о том, чтобы в аду тебе нашлось местечко. — Оба будем там. — На выдохе говорит рыцарь и, сжимая пальцами бёдра разбойника, стонет. Магистр говорил ему, будто прелюбодеяние — грех. Он вспоминает об этом каждый раз, когда Дисмас делит с ним ложе, всё ещё пахнущее свечным воском и предыдущими постояльцами, и сходит с ума. Раз за разом. Грешить с мужчиной в подобном месте — деяние, сравнимое с предательством веры и собственных убеждений, но только здесь они могут сорвать с лиц свои маски. Чтобы вспомнить, кем они были до того, как Наследник подписал с ними смертельный контракт. Дисмас ненавидит быть снизу, поэтому сам задаёт правила и редко позволяет касаться себя. Он ведёт любовную игру, как шулер, всегда подбрасывая козыри. Рейнольд знает, что если разбойник насаживается на его член, извиваясь, будто портовая шлюха, то в данном случае шлюхой является он сам. И если бы рыцарь не принимал это, как данность, сей факт являлся бы оскорблением его чести. Ведь иначе они бы не сошлись. — Дисмас… Услышав своё имя, разбойник останавливается, тяжело дыша и, не слезая с крестоносца, перехватывает ладонь, влажно скользящую по его татуированной груди. — Чего тебе? — Если назад дороги нет, зачем тогда ты считаешь дни? В графитовых глазах мелькает отблеск замешательства. Содрогнувшись всем телом, Дисмас неровно выдыхает, наклоняясь к рыцарю и целуя его в потрескавшиеся губы, но Рейнольд прерывает поцелуй. Этот неловкий вопрос повисает в воздухе петлёй на виселице. К которой Дисмас был когда-то приговорён. — О чём ты мечтаешь, Дисмас?— спрашивает крестоносец и подаётся вперёд, насаживая на себя разбойника, на что тот отвечает, судорожно выдыхая: — О том, чтобы ты заткнулся. Сминая в кулаке простынь, Дисмас вторит стонам из-за стенки громким рычанием и, когда слова теряют свой смысл в веренице эмоций и неудержимой похоти, отказывается продолжать разговор. Заставлять его Рейнольд всё равно не станет. Во всяком случае не сейчас. — Как давно ты здесь? Разбойник задумчиво проводит пальцами по резному надгробному камню с рыцарским гербом и, остановив мрачный взгляд на наёмнике с восточным акцентом, поднимает руку, чтобы поправить платок, которым скрывает лицо, испещрённое шрамами. — Достаточно, чтобы сойти с ума. Уже один месяц и пять дней никто не задавал ему подобный вопрос. Он посчитал.