Самое время, чтобы продолжить лгать

В баре полумрак и ненавязчивая музыка. Люди, занятые своими делами. Приветливый бармен, угадывающий пожелания. Свивающиеся в кольца клубы сигаретного дыма, за которым многое видится иным. И Сидни. Она сидит напротив и многозначительно молчит. А может быть, нет ничего многозначительного в ее молчании. Может быть, это просто игра. Глаза Сидни должны быть теплыми. Джин знает это и пытливо заглядывает в них, ища… Ничего она не ищет. Она придумывает себе повод, чтобы смотреть на Сидни, чтобы смотреть в Сидни, чтобы не вспоминать, как Долли и Майкл ждут ее дома. Все, кто должен ее ждать, здесь. Она здесь. И она с ней. А вот Диане повод не нужен. Руки Сидни должны быть холодными, но они почти горячие, и Джин едва удерживается от дрожи, когда их пальцы соприкасаются. – Почему ты все еще боишься меня? Джин не знает, что ответить. Но Джин и не должна отвечать. Для этого есть Диана. Разве Диана боится? Разве ей есть, чего бояться? – С чего ты взяла, что я чего-то боюсь? Очень удобно: отвечать вопросом на вопрос. Некрасиво, но удобно. А вопросы Сидни неудобные, и ответы на них застревают колючим комом в горле. Джин предпочла бы и вовсе никогда на них не отвечать, но так не бывает. Сидни наклоняется ближе, от нее пахнет алкоголем и сигаретами, и Джин невольно тянется к ней, к тем запахам, что она успела забыть. Будь она кем-то другим, она могла бы долго гадать, что же на самом деле влечет ее сюда раз за разом. Но она психотерапевт, и она точно знает ответ. Ее прошлое, которое никогда не отпустит. Вот что олицетворяет собой Сидни, вот что тянет к ней Джин, вот что заставляет ее снова и снова приходить сюда. Знала ли она, что будет так? Догадывалась ли, что увидит в Сэме Майкла, а в Сидни – себя? Знала. Догадывалась. Вот только не думала, что все зайдет так далеко. Ладонь Сидни накрывает пальцы Джин, а сама Сидни говорит: – Поехали ко мне, Диана. По спине Джин пробегает быстрая дрожь. Один раз она уже была у Сидни дома. Она помнит, чем все это кончилось. Она хочет поехать. Сидни – это свобода. Та свобода, которую Джин оставила позади, когда согласилась выйти замуж за Майкла, когда родила Долли, когда принялась изо дня в день ходить на работу и улыбаться незнакомым людям, пытаясь улучшить их жизни. Та свобода, которую Джин вернула себе, когда снова начала называться Дианой. У Дианы может быть множество жизней, у Джин – только одна. И так сложно отказаться от Дианы теперь, когда ее вновь призвали. У Джин нет раздвоения личности, она прекрасно это знает. И глубоко сожалеет об этом, потому что не было бы ничего удобнее для нее и для всех остальных, чтобы Диана оказалась просто отдельным человеком, по воле судьбы застрявшем в теле Джин. Тогда Джин не пришлось бы думать о Майкле сейчас. Ей не пришлось бы ему лгать. А ведь она лжет и Сидни. А Сидни ей? Джин уверена, что все их отношения – это одна большая ложь. Искусная игра, в которой не будет победителей, потому что Джин намеревается однажды оборвать все это. Вот только странно, что ей нравится оттягивать окончательный момент. Она познакомилась с Сидни для того, чтобы помочь Сэму. Кому она помогает теперь? Кто помогает ей? До ее слуха доносится смутная фраза. Джин облизывает губы, когда понимает, что именно Сидни говорит, и это вгоняет ее в невольную краску, словно она никогда не слышала подобного. – Я хочу тебя, Диана, – говорит Сидни, и ее слова извиваются в прихотливом танце вместе с сигаретным дымом над головами посетителей. – Хочу прямо сейчас. Джин смотрит на ее пальцы и вспоминает, каково было чувствовать их в себе. Что будет, если сказать сейчас правду? Если бросить все на кон? Сидни встанет и уйдет? И оставит Джин только свое желание? Джин не готова. Однажды будет, но только не в этот вечер. Сидни как взрыв, который разрастается где-то вдали. С каждым разом он все ближе к Джин, и однажды ее сметет волной окончательно. Она прекрасно это понимает и думает, что успеет убежать, успеет спрятаться. Пока что она контролирует ситуацию. - Так что скажешь, Диана? – Сидни кривит уголок рта. – К тебе? Ко мне? Они уходят из бара, взявшись за руки, и Сидни идет впереди, иногда оглядываясь, словно бы для того, чтобы убедиться, что Джин все еще здесь. Что Диана с ней. Джин всегда нравилось чувствовать себя кем-то другим, не тем, кем ей предназначено было быть. Чужая личность – почти нереальная свобода. Возможность получить то, чего ты не получаешь в повседневной жизни. Иногда Джин доходит до того, что верит, будто не изменяет Майклу: ведь это Диана впускает в себя пальцы и язык Сидни. Это все Диана. Едва выйдя на улицу, Сидни толкает Джин к стене и горячо целует, прижимаясь животом и бедрами. Ее пальцы запутываются в волосах Джин, ерошат их, дотрагиваются до щек и шеи, а Джин никак не может закрыть глаза и отделаться от мысли, что кто-то обязательно увидит их сейчас, если они не остановятся. – Хватит, – бормочет она, упираясь слабыми руками в плечи Сидни. – Не надо. Пойдем. На губах Сидни появляется эта ее странная усмешка, по которой никак нельзя понять, смеется она на самом деле или просто кривится. – Я думала, мы прошли и эту стадию, – она проводит ладонью по щеке Джин и убирает руку в момент, когда Джин уже готова отвернуться. – Ты взрослый, свободный человек, Диана. Когда же ты скажешь, почему так боишься быть со мной? Джин мотает головой и улыбается. – Отведи меня к себе, – храбрится она, – и ты увидишь, что я ничего не боюсь. Она снова лжет, но это всего лишь крохотная капля, мгновенно растворившаяся в океане. Они идут по улице так, будто не вместе, и это повод, чтобы сбежать, но Джин не сбегает. Потому что она все еще Диана, а Диана хочет быть с Сидни. Хочет Сидни. Мимо быстро проезжает чей-то огромный джип. В квартире у Сидни темнее, чем в баре, и Джин это нравится. Она не хочет, чтобы кто-то сейчас разглядывал ее лицо. Она думает, что глаза могут выдать все ее тайны. Пока она стоит, опустив руки, Сидни обнимает ее сзади и выдыхает в волосы на затылке: – Расслабимся? Джин не хочет травки. В тот раз она наделала глупостей именно из-за нее. Пусть сегодня будет по-другому. Она разворачивается в объятиях Сидни и сама целует ее, потому что здесь уже можно. Здесь, где никто не видит, она может отпустить Диану ненадолго и побыть Джин. Сидни радуется инициативе и в два счета избавляет Джин от куртки, а потом и от рубашки, утягивает за собой в постель и склоняется, задевая волосами лицо. Из окна падает неясный свет, и Джин видит, что ее разглядывают – очень внимательно. – Что ты хочешь увидеть? – шепчет она, пробираясь руками вниз по животу Сидни и расстегивая ей джинсы, надеясь поскорее отвлечь и отвлечься. Ей нравится играть словами, балансируя на грани, но временами случается так, что необходима совершенно другая игра. Сидни позволяет ей касаться себя – недолго, – а потом перехватывает руку в запястье и заводит ее так высоко, что Джин становится больно. – Я хочу увидеть, в чем ты врешь мне. Джин нервно смеется и пытается освободиться. – Я не вру тебе. – Сейчас нет, – легко соглашается Сидни, и ее губы совсем близко от губ Джин, и от них идет тепло. Джин возбужденно вздыхает, когда обнаженная грудь касается ее груди. – А когда я тебе вру? – бормочет она, чувствуя, как колено Сидни протискивается между ее бедер. Сидни целует ее в шею, ведет по ней языком и наконец отпускает руки Джин. – Не знаю. Но я выясню. Она покрывает поцелуями грудь и живот Джин, и та выгибается от вполне определенного желания, заставляющего тело дрожать. Слова Сидни не звучат угрожающе, и Джин позволяет себе забыть о них – на время. Она торопливо избавляется от джинсов и не менее торопливо целует Сидни в губы, обхватив ее лицо ладонями. В какой-то момент ей кажется, что вовсе не она управляет происходящим, и ей это нравится. Ложь – это всегда натянутые поводья, неизменная бдительность и невозможность расслабиться так сильно, как того хочется. Но Джин иногда кажется, что рядом с Сидни она не врет. Что все так и есть на самом деле, что самая большая и неудобная ложь ее – это Майкл и Долли. Пальцы Сидни совсем не так деликатны, как были в первый раз, но Джин это нравится. Она шире раскидывает бедра и сильнее прогибает спину, кусая губы и жмуря глаза. Губы Сидни где-то у ее уха, они движутся, но слов не слышно. А может быть, Джин просто не хочет ничего слышать. Потому что все, что они говорят, ложь. И только движения их тел друг к другу остаются честными. Джин иногда симулирует оргазмы с Майклом, но с Сидни ей нет нужды делать это – это всего лишь их второй раз. Сидни играет на ней, как на неизвестном инструменте, и от этого звуки, что срываются с губ Джин, особенно прекрасны. В ощущениях – единственная правда, Джин не может лгать себе насчет них. Она кончает быстро и, хватая ртом воздух, почему-то смутно думает о собственном возрасте. Зачем? – Тебе хорошо? – Сидни ведет губами по щеке Джин, жарко дышит на нее и не спешит вытаскивать пальцы. – Повторим? Джин надо домой. Она не успела отправить смс-ку Майклу о том, что задержится, и тот, наверное, уже места себе не находит. Ей надо домой, но Сидни все еще в ней, и Джин не шевелится и ничего не говорит. Зато говорит Сидни. – Ты нравишься мне, Диана, ты ведь знаешь? Джин улыбается. – Даже если бы не знала, мне сложно было бы сказать «нет», пока ты во мне, – она красноречиво приподнимает брови. Тогда Сидни освобождает ее от себя, и Джин успевает только произнести возмущенное «Эй!» до того, как слышит: – А если бы я сказала, что люблю тебя? Она не успевает спрятаться. Взрыв уничтожает ее за секунду. Джин становится страшно. Она рада тому, что почти не видит лица Сидни, выражения глаз, и что не видно ее саму: она не уверена, что смогла бы удержаться. – Ты не можешь любить меня, – шепчет она, и ей противно от того, как срывается голос. – Почему? – тут же спрашивает Сидни, и если бы она не лежала сверху, не прижимала своим телом к постели, Джин уже вскочила бы. Но она не хочет лишней возни, которая может выдать ее с головой. – Ты не можешь, – повторяет она, зная, что не готова пока сказать, что Дианы не существует, что Сидни не может любить ни ее, ни Джин. – Почему? – упорствует Сидни, и Джин закусывает губу перед тем, как спихнуть ее с себя, а потом резко отворачивается и замирает, отключаясь от того, что происходит позади. Ей по-прежнему страшно. Эта игра не должна была заходить так далеко. Или это уже не игра? Какие теперь правила? Джин не шевелится, понимая, что загнала себя в ловушку и что все равно придется как-то выбираться из нее. Она начинала все это для Сэма, вот только теперь уже это слишком слабая отговорка. Ей не обязательно было спать с Сидни ради Сэма. Стоит признать, что она сделала это для себя. Потому что ложь стала ее новой свободой после того, как Джин утратила прежнюю. Она лжет с момента, как сказала «Да» перед алтарем, позволив Майклу надеть на палец кольцо. Она лжет, забираясь в шкуру Дианы и хотя бы так возвращаясь к себе: это позволяет ей двигаться дальше. Она проживает множество чужих жизней и приходит домой обновленной и способной наряжаться в образ Джин. Она лжет семье, друзьям, себе, тем, кто приходит к ней в кабинет, незнакомцам в баре и на улице. Она лжет так уверенно, что ложь эта давно стала правдой. Но если бы она не лгала, все было бы иначе. Если бы она никогда не лгала, у нее не было бы Майкла. И Долли. Не было бы ничего. Джин крепко зажмуривает глаза, когда слышит хрипловатое и взволнованное над ухом: – Вернись ко мне, Диана. Где бы ты ни была – вернись ко мне сейчас. Прости меня, я не думала, что ты так это воспримешь. Я больше не скажу тебе ничего такого, просто не оставляй меня, слышишь? Сидни прижимается грудью к ее спине, крепко обхватывает руками и ногами, притискивает к себе и водит губами по шее, вызывая дрожь. И перед тем, как сказать ей: «Я с тобой», Джин отчетливо понимает все до конца. Если бы она не лгала, у нее не было бы ничего из того, что она сейчас хочет иметь. Ее не было бы здесь. У нее не было бы Сидни. Джин говорит: «Я с тобой», и поворачивается, подставляя губы под поцелуи. Ей все еще страшно. Потому что никакая правда уже не спасет ее от потерь.