Свободные

      Йен уже привык спать по несколько часов в день. Чтобы выспаться, стало хватать часов трёх, а потом он подскакивает на кровати, как подорванный, и идёт бегать. Энергии хоть отбавляй, и она бьёт из Йена ключом в течение всего дня; только глубокой ночью он будто разом сдувается и отключается: проваливается в чёрную воронку без снов. Такую чёрную, что ему, наверное, абсолютно всё равно, где он засыпает. Но он точно знает, на что ему не всё равно: с кем он засыпает и просыпается.       Солнце уже поднялось, и Йен проснулся. И да, он уже готов куда-то мчаться, фотографировать рассветы и кошек на автомобильных колёсах, но заставляет себя лежать и прислушиваться. Только пару минут, не больше. У него подрагивают пальцы, потому что он слишком долго был без движения, но тихое, ровное дыхание Микки под боком чудесным образом успокаивает. Йен невольно подстраивает своё дыхание под его, а носом едва касается шеи сразу над воротом серой футболки: Микки вдыхает глубже и чуть ведёт плечом.       Йену, кажется, слишком давно не было спокойно, и он бы упивался этим ощущением, если бы так не рвался уже сдвинуться с места. Поэтому он целует Микки в шею, аккуратно слезает с кровати, берёт одежду для пробежки и тихо выходит в коридор. Чёрт, эта нарочитая степенность никогда прежде не стоила ему таких трудов.       Убегающие из-под ног футы быстро превращаются в ярды, те – в мили. Йен ровно дышит, руки ритмично двигаются вдоль корпуса. Он почти автоматически перепрыгивает покрытые коркой льда лужи, уворачивается от знакомого почтальона, махнув ему рукой, пробегает под железнодорожным мостом и снова ускоряется. У него перед глазами Микки, который спит, обняв единственную на кровати подушку, который вжимает Йена в стену ночами и который дышит так тихо, что приходится прислушиваться. Микки, который целует так, что сносит нахер башню, который заглатывает по самые яйца и который всегда крепко сдавливает пальцы Йена, прежде чем кончить. Самая стабильная часть жизни Йена. Как её там? Константа, кажется. Лип бы подсказал, да только Йену неинтересно. Галимая у него жизнь, если константа – то, что приходится прятать.       Йен устал всё скрывать, адски устал. И он бы послал, наверное, всё к ебеням... если бы мог. Вот только он уже не представляет, как это – без Микки.       Наверняка примерно никак. Не хорошо и не плохо, а просто никак.       Йен не хочет никак.       Когда он возвращается домой, солнце уже видно над крышами. Он готовит омлет, потому что панкейки печь откровенно лень, отдраивает кухню, закидывает под лестницу пару валяющихся в гостиной журналов, ногами распихивает по разным углам одежду в коридоре второго этажа, пока его снова не начинает колбасить от недостатка активности. И он приседает, отжимается, подтягивается – прямо здесь, в коридоре, на дверном косяке. Внутренности хотя бы прекращают изображать трясущееся желе.       Йен вообще-то никогда не любил желе.       — Микки твой бойфренд? – сходу спрашивает Карл, забыв про «доброе утро», и Йен усмехается.       — Мы тусим, – отвечает спокойно, не прекращая подтягиваться.       — Он в твоей постели, – замечает Карл.       — Да, потому что семья у него как ночной кошмар.       — Думаю, у меня появилась девушка, – внезапно переключается он.       — Да ладно? – одобрительно хмыкает Йен.       — У неё семья тоже как ночной кошмар.       — А у кого нет? – подмигивает он.       — Ты любишь Микки? – в очередной раз переводит тему Карл, и нет, Йен не считает вопрос внезапным, но подтягиваться перестаёт. Любит? Он мог бы перечислить всё, что ему нравится в Микки, включая вечно холодные ноги, но говорит лишь:       — Мне нравится, как он пахнет, – чуть более тихим голосом.       — Чего ради ты задаёшь эти тупые вопросы? – раздаётся голос Микки.       — Ты выглядел милее, пока спал, – огрызается Карл и уходит.       Йен отпускает косяк и принимается растирать пальцы, пока в голове продолжает стучать неуместный вопрос, который он не задавал себе уже чертовски давно. Слишком тупо пытаться искать ответ, пока они играют в грёбаные прятки.       — Я сегодня иду в церковь на крестины, – будто между делом заявляет Микки, когда Йен заходит к нему в ванную.       Ещё одна причина, по которой он не хочет лишний раз копаться в себе.       — Я думал, тебя это не волнует.       — Меня и не волнует.       — И почему ты тогда идёшь?       — Потому что это мой сын, мужик, – Микки оглядывается и вскидывает брови.       — Ладно, – пожимает плечами Йен. – Я пошёл одеваться.       Он слишком плохо понимает, что творится у него в голове. Микки женат, у него ребёнок, и Йен хочет держаться подальше от всего этого дерьма, но даже мысль о том, чтобы отпустить Микки одного, приводит его в ярость. Ему кажется в последнее время, будто с него содрали кожу и обнажили каждую эмоцию, а он пытается закрыться – и никак не может.       — Нет, всё нормально! – кричит Микки из ванной, чуть ли не выбегая следом. – Я пойду один.       Йен замирает и оборачивается, крепко сжимая пальцами майку. Если бы кому-то сейчас пришло в голову её отобрать, он уверен, что её кусок остался бы у него в руках.       — Я вернусь через пару часов, – продолжает Микки, и Йен не сдерживается: подлетает к нему и, схватив за ворот, с силой вбивает спиной в стену.       — Не хочешь, чтобы я пошёл?       Микки легко отталкивает его от себя, заставляя отступить и проехаться лопатками по стене напротив: Йен морщится и с трудом заставляет себя слушать. Когда Микки рядом, слушать не хочется. И думать о чём-то лишнем тоже. Вот же он, напротив, положил руку Йену на грудь, а потом проехался пальцами ниже так, что у него свело всё тело от зубов до пяток.       — Лучше не надо, крепкий орешек.       — Для тебя лучше? – тихо уточняет Йен.       — Яйца не выкручивай.       У Йена сердце колотится так, как не колотилось после утренней пробежки. Микки уходит в комнату, а он сжимает руки в кулаки, сглатывает с трудом, но решается. Идёт следом и, развернув Микки к себе, почти безмятежно – сука, как он на это надеется – произносит:       — Просто ради интереса: мы пара или нет?       Микки долго молчит. Что-то близкое к вечности, кажется. У Йена сердце перекрыло дыхательные пути, а пальцы, вцепившиеся в плечи Микки, начинают сжиматься. Он даже контролировать их не может. Ни отпустить не может, ни ждать ответа, ни искать что-то в полупрозрачных глазах. Да и глаз-то не видно: в комнате полумрак.       Он теряется, когда Микки перехватывает его руки, а потом опрокидывает на кровать и нависает сверху. И Йен лежит под ним, почти распятый, – это сравнение считается богохульством, если мечтаешь трахнуть того, кто сверху? – тяжело дышит и смотрит на тени от светлых ресниц.       — Конечно, да, – мягко отвечает Микки.       Так мягко, что надежда колотит под дых, но Йен уже ничего не может с собой поделать, поэтому продолжает:       — Пара, которая прячется?       — Это работает, и на том спасибо, – возражает Микки.       Он пальцами поглаживает запястья Йена, а футболкой щекочет низ живота. Он глазами почти пожирает, впитывает до дна и улыбается едва заметно. Красиво улыбается, но неуместно.       — Начинает надоедать в какой-то степени, – отбривает Йен.       — Чёрт тебя дери, – закатывает глаза Микки и встаёт с кровати.       Йен остаётся лежать, потому что выяснил, наверное, уже всё. И решил всё. Ну или как минимум чётко знает, что снова отпустить Микки... да он сдохнет, наверное. Или ёбнется в край – и непонятно, что хуже.       — Давай я разберусь с тем дерьмом, прежде чем окунуться в твоё?       Он забирает шмотки и уходит, а Йен так и лежит, прокручивая в голове последнюю фразу. В твоё. Он сказал «в твоё». Они пара, но это дерьмо всё равно принадлежит Йену. А у Микки своего хватает: он женат на залетевшей от него русской проститутке и собирается на крестины своего сына, потому что он типа такой невъебенный отец.       Ну или потому что там будет Терри, соображает Йен, подходя к церкви, и почти ненавидит себя за то, что не догадался раньше. Почти – потому что вряд ли кого-то в этой жизни он будет ненавидеть сильнее, чем Терри. Ненавидеть не за то – или не столько за то, – что он превратил Йена в грушу однажды: на себя тогда было плевать. Душу зато рвало в лоскуты, потому что Микки смотрел прямо на него. И Йен, к его блядскому сожалению, до сих пор помнит каждую секунду и каждую деталь. Только закопал где-то глубоко-глубоко внутри себя, лишь бы Микки не узнал.       Йен его не винит. И, наверное, меньше всего хочет, чтобы тот снова винил себя сам за тот случай. Он всё-таки хорошо знает Микки, чтобы с уверенностью сказать: за время, пока они с Йеном не виделись, он выгрыз в себе грёбаную чёрную дыру, потому что причинить Йену боль – последнее, что он когда-либо хотел сделать.       Как и Йен.       Ему нравится это. Кажется. Потому что, не считая того, что они ныкаются ото всех, Йен чувствует себя нужным. Нужным настолько, что можно написать небольшую научную работу о переоценке важности кислорода для человеческой жизни.       Таким же нужным для своей жизни он чувствует Микки. Сидит на жёсткой скамье и взгляда оторвать не может, пока Светлана испепеляет его своим. Чёрт с ней, со Светланой. Он не к ней пришёл.       Ни в церковь, ни в бар после: она не говорит ему ни слова, но Йену кажется, что температура вокруг понижается на пару-тройку градусов, когда она оказывается ближе, чем на три ярда. Держаться от неё подальше, по счастью, не особенно сложно. Йен не боится её: боится её влияния на Микки. Потому что она с Терри на короткой ноге, а Микки до чёртиков боится отца.       Йен не осуждает. Да и как он может, если у него такого отца никогда не было. Он просто сидит за стойкой и рассеянно крошит арахис, делая вид, что не имеет ни малейшего отношения к происходящему. Хотя и стараться-то особо не приходится: он действительно не имеет к этому никакого отношения.       Больно.       И когда он видит, что Микки идёт в его сторону, легче не становится, Йен всё же давно стал реалистом.       — Светлана хочет, чтобы ты ушёл, – с места в карьер начинает Микки.       Уверенности ни в голосе, ни в лице, ни в позе. Зато грёбаной неловкостью фонит так, что у Йена руки чешутся.       — А ты хочешь, чтобы я уходил? – псевдоспокойно уточняет он.       — Нет, не хочу, но всё будет проще, если ты уйдёшь.       Внутренности крутит, как будто Йен закинул их в старую стиралку.       — Для тебя – может быть, – усмехается он. – А для меня?       — Ты реально собрался провести здесь остаток дня? – призывает Микки.       — Ты же здесь, – пожимает плечом Йен и поднимает взгляд.       Он чувствует, как Микки разрывает пополам, и почти готов дать заднюю. Дал бы, если бы не был надорван сильнее.       — Дай мне пару часов, идёт? – просит тот. – И я вернусь к тебе домой.       Он не ждёт ответа, отходит, но замирает в тот самый момент, когда Йен говорит:       — Если заставляешь меня уйти, не приходи.       — Какого хера ты ведёшь себя как баба? – злится Микки, возвращаясь.       Йен чувствует, что что-то изменилось. Прежний Микки ударил бы кулаком по столу, схватил Йена за ворот рубашки, он бы орал так, что в окнах повылетали стёкла. Этот Микки осторожничает. И Йен боится думать об этом, потому что не понимает: это просто новый Микки или новый Микки для него?       — Мне надоело врать, – негромко произносит Йен. – А тебе?       — Я не вру тебе, – теряется Микки.       — А остальным?       — А это кого ебёт? Какая грёбаная разница, вру я им или нет?       — Есть разница! – не сдерживается Йен и вскакивает со стула, кулаком расколотив очередной орех. – Есть, потому что ты не свободен.       У Микки в глазах почти мольба. Она немного, самую малость сглаживает боль, которой сочится Йен, потому что он устал, устал! Устал, что ему спокойно только по утрам, когда рядом лежит Микки, и реальность ещё не обрушилась чёртовым обухом на голову. Когда можно притвориться, что всё в порядке: у него челюсти уже сводит от вынужденных улыбок.       — Йен, меня делает свободным то, что есть между нами, – осторожно говорит Микки. – А не то, что думают все эти мудаки.       У Йена ком в горле размером с Чикаго, но он становится меньше с каждым словом Микки. Успокаивает то ли голос, то ли взгляд, то ли рука на плече – он верит, верит каждому слову, потому что знает, о чём тот говорит. Он хватает Микки за руку, будто это его единственная надежда на спасение, ищет в лице ответы на вопросы, которые застряли в глотке, – хочет услышать ещё хотя бы одно словечко. Любое, абсолютно любое, потому что Йен верит, когда Микки говорит. Потому что так не больно, ведь он никогда не хотел причинить Йену боль, он бы скорее сам подставился под пулю, чем позволил ей попасть в Йена. Потому что он положит всего себя к ногам Йена, и это даже не фигура речи.       Микки слегка поглаживает его плечо, Микки обещает, что всё будет хорошо, Микки говорит, что он свободен рядом с ним, но сам Йен скован по рукам и ногам. Потому что запутался в грёбаных эмоциях, в которых никогда не умел разбираться. Микки перед ним открыт нараспашку, и понять его не составляет труда, но кто разберёт, что внутри у Йена? Он сам не может. Ему одновременно больно и легко, а ещё хочется орать, а ещё – послать всё и всех нахер и раствориться под прикосновениями Микки, потому что только с ним бывает хорошо.       Запутался. Совсем запутался.       И даже не знает, что сказать.       Впрочем, уже и слушать никто не станет, потому что в «Алиби» вваливается долбаный Терри, и Микки, выругавшись сквозь зубы, отходит. Йену становится пусто. Он чувствует себя так, будто заблудился в лесу, потерялся; будто кричит, срывая голос, а его никто не слышит. Он стоит на краю скалы и задыхается. И вроде вот он, свежий воздух, дыши – не хочу, а не получается.       Кев ставит около него стопку то ли вискаря, то ли чего ещё, и Йен даже не думает: осушает залпом в надежде, что хоть так станет легче. А не становится. Он смотрит на Микки, который суетится рядом с отцом, и игнорирует колкие взгляды Светланы. Арахис превращается в пыль. Как и душа Йена, хотя поговаривают, что у рыжих её нет.       А почему так болит?       Он успевает выпить ещё пару бутылок пива, когда туго натянутая струна терпения лопается, и он подзывает к себе Микки.       — Подумал, что тебе надо знать, что я ухожу, – как может твёрдо говорит Йен, хотя его плющит так, что он удивляется, как вообще стоит на ногах.       — Ладно, увидимся у тебя, – кивает Микки, похлопывая его по спине, и Йен вдруг решает всё.       Именно так – вдруг.       — Нет, не увидимся. Всё кончено.       — Какого хера ты несёшь? – хмурится Микки, подходя ближе.       — Больше не заинтересован в том, чтобы быть твоей пассией, – язвительно отвечает Йен.       Сука, что же так болит.       — Твою мать, когда ты успел набраться этой театральщины? – непонимающе шипит Микки.       — Когда понял, какое ты ссыкло, – дёргает плечом Йен.       — Повтори, и я тебя отмудохаю!       Где-то это уже было.       — Давай! – легко соглашается он – дежавю становится ярче – и сам подходит ближе. Нависает над Микки, смотрит в его глаза в нескольких дюймах от своих и продолжает наседать: – Давай, здоровяк! Думаешь, ты такой головорез? Нет. Ты трус.       — Пошёл нахуй, – разъяряется Микки. – Ты не понимаешь...       — О, я понимаю! – перебивает Йен. – Понимаю лучше, чем кто-то ещё, что ты боишься отца, боишься жену. Боишься быть тем, кто ты есть.       Микки не отвечает, но Йен и не ждёт. Он сказал, что должен был, потому что терпение лопнуло. И он забирает куртку, проигнорировав Микки, который в спину орёт что-то о том, что это ни с какого хера не должно его волновать.       У Йена смысл жизни осколками к ногам осыпается. Он с каждым шагом всё меньше уверен, что это было правильное решение, но всё равно доходит до двери и успевает её открыть, когда слышит громкий – куда громче, чем прежде, – голос Микки:       — Прошу прощения! Можно мне всеобщего внимания, пожалуйста?       В баре выключают музыку, и Йен медленно оборачивается. Его предательски потряхивает, и сердце останавливается, перестав перекачивать кровь. Это же поэтому в ушах так звенит, да? Его взгляд прикован к Микки, который выходит в центр зала и заявляет:       — Я просто хочу, чтобы каждый здесь знал: я грёбаный гей. Старый добрый гомик.       Йен хватается за дверь, потому что рухнет на пол, если не будет держаться. Шестерёнки в голове усиленно крутятся, пытаясь натолкнуть на какую-то мысль, но у него бьётся только одна: Терри убьёт Микки. Убьёт и не пожалеет об этом ни единой секунды. А Йен убьёт Терри, и неважно, чего это будет ему стоить. О чём он думал, когда называл Микки трусом? Зная, насколько дорог для него? Зная, что он не позволит ему отойти ни на шаг дальше расстояния, которое Микки считает максимальным? Почему не подумал о блядских последствиях?! Для Микки, конечно, отец которого – гомофоб, каких поискать, и ничего не боится.       Алкоголь улетучивается из головы за секунду. Йен всё ещё не может сдвинуться с места.       — Просто подумал, что всем стоит знать, – подытоживает Микки и после паузы добавляет: – Теперь доволен?       Явно спрашивает у Йена, а он может только стоять и смотреть на Микки. И выскребать из закоулков мозга молитвы, потому что религия вдруг перестала казаться навязанной чушью.       Ему пиздец как страшно за Микки, хоть Терри и продолжает сидеть.       Это как затишье перед бурей. Кто-то включает музыку, но Йен её не замечает: смотрит только на растерянного Микки и считает про себя.       До Терри доходит на счёт «два». И Йен вроде был готов, но всё равно не может заставить себя выйти из ступора, когда Терри кидается на Микки с кулаками. Только когда тот через себя швыряет его на пол – Йен почти уверен, что Микки сломал позвоночник, – он наконец рвётся в драку, на ходу снимая куртку.       Он всегда мечтал дать Терри по морде. Не с того даже грёбаного дня, когда Йен впервые увидел Светлану, – гораздо, гораздо раньше, потому что знал, что тот колотит Микки. Да и Мэнди не раз доставалось. Йен бьёт и за Микки, и за Мэнди, и за себя, вкладывая в удары всю ненависть, которая копилась в нём на протяжении нескольких лет. Терри толком не сопротивляется, ну или Йену так кажется, потому что его ярость волной душит. Он настолько разъярён, что наверняка бы убил Терри, если бы не прилетело стулом по хребту.       Сука, как же давно он не дрался. Так давно, что забыл, как это помогает расставить всё по своим местам. У него больше ни времени, ни желания копаться в себе: кому это надо, когда костяшки саднит, а удовлетворение кипит внутри. Он колотит то там, то здесь, не забывая краем глаза следить за Микки, который месит кулаками Терри. Кидается к ним, когда Терри перекатывается и начинает вбивать Микки в пол «Алиби», но кто-то хватает его за ногу, и он летит вниз и прикладывается лбом об стол.       Он даже не сразу соображает, что приехала полиция. На то, чтобы всех разнять, уходит с четверть часа, Йен оглядывается в поисках Микки – и вздрагивает, будто натолкнулся на преграду, когда видит защёлкнутые на нём наручники. Беспомощно оглядывается по сторонам, цепляется взглядом за Кева, который пожимает плечами, тыльной стороной руки вытирает бегущую из разбитого носа кровь, зачем-то берёт две куртки – свою и Микки – и выходит на улицу. Мимо проезжает патрульная машина с беснующимся Терри внутри, который, видимо, провалил испытательный срок, а потом Йен видит Микки.       Без наручников.       Оставшиеся полицейские рассаживаются по машинам и уезжают, и народ постепенно стекается обратно в бар. Йен наконец-то подходит к Микки, который сидит на капоте припаркованной у бара машины, и, набросив куртку ему на плечи, садится напротив.       От адреналина ещё потряхивает, но лучше от него, чем от эмоций. Йен разобрался в себе. Не вовремя, правда: он до сих пор уверен, что наговорил Микки лишнего.       — Я, похоже, сломал грёбаный зуб, – замечает Микки.       Йен, сделав глоток из фляжки, протягивает её ему.       — Мои рёбра тоже не в восторге. – Йен смотрит, как тот пьёт, а потом неверяще переспрашивает: – Так ты реально признался?       — Это не значит, что я буду носить блядские платья или вроде того! – предупреждает Микки.       — Тебя никто и не просил. Хотя у тебя охеренные ноги, – говорит Йен, больше чтобы развеять обстановку, но не врёт ни секунды.       Он обожает ноги Микки, даже если тот упирается ледяными ступнями в его голени.       Он обожает Микки, который усмехается и заявляет:       — Ты грёбаный еблан.       Йен не сдерживается: смеётся над двусмысленностью через адскую боль в рёбрах. Класть он хотел на эту боль. Микки смеётся в ответ, Микки не собирается ни в чём обвинять.       Микки, мать его, жив, хоть и выглядит потрёпанным. А Терри в тюрьме.       — Еблан и есть, – не собирается затыкаться Микки.       Он всё ещё смеётся, а Йен просто смотрит на него. Сидит напротив, пожирает глазами, отмечает каждую ссадину и размышляет: он сказал сегодня, что всё кончено. А он подумал вообще, что дальше? Чего это будет им стоить – что одному, что второму? Йен – единственный, ради кого Микки переступил через страх перед отцом. Не ради Мэнди. Ради него, Йена. Признался, что он гей, на весь бар, глядя Терри в глаза. Потому что Йен сказал, что всё. Микки ведь когда-то тоже сказал, и Йен даже тогда чуть не сошёл с ума, а сейчас он о чём думал? Спустя полтора года и столько непонятных чувств?       Микки прав, он грёбаный мудак. Не в шутку даже, а по-настоящему.       Йен встаёт с капота и подходит к Микки, игнорируя боль в рёбрах. Он чуть не сделал сегодня огромную ошибку, но не знает, как извиниться, поэтому лишь обнимает его за плечи и целует в макушку. Собирается отойти, но Микки не отпускает, обнимая в ответ: у Йена внутри всё переворачивается. Потому что улица, потому что «Алиби» рядом, а Микки обнимает. Он даже представить боится, чего ему это стоит.       Он прижимается губами к виску Микки и садится рядом. Тот гладит его спину под курткой – вряд ли осознанно – и рассеянно смотрит в никуда.       Йен только сейчас понимает, что имел в виду Микки, когда сказал, что его делает свободным. Он хочет дышать полной грудью. И дышал бы, если бы рёбра не ныли. Сейчас, рядом с Микки хочет.       — Теперь у нас всё в порядке? – негромко спрашивает Микки, поднимая лицо и глядя на Йена.       — В порядке, – подтверждает он, глотая стыд.       Да, всё в порядке. Огромной ценой, которую заплатил Микки, но каждый цент которой чувствует Йен.       Микки пальцами зарывается в его волосы и лбом прижимается к скуле. Они больше не скрываются, и Йену кажется, он чувствует: Микки стало легче.       Теперь он действительно свободен. Они оба свободны.