Агония

Они выросли. Вот так вот, без предисловий и вступлений, без начала и идеального хронологического повествования, Гермиона могла сказать: они выросли. Переросли, доросли, да как угодно, факт оставался неизменен. Да, они сделали это слишком рано. Да, они сделали это неправильно, несерьёзно, необдуманно. Но они стали смотреть на вещи по-другому. Странно. Она думала, что война меняет всё. В какой-то степени она была права — казалось, что даже воздух теперь был другой, густой и тягучий, наполненный смрадом отчаяния и до безобразия вязкий от раздававшихся в нём когда-то криков. Что уж говорить о людях. Человек — материал очень мягкий, легко поддающийся чужому влиянию. Но не те, в ком есть стержень. В ней он был металлический, чуть ли не титановый, короче говоря, просто непробиваемый. И когда она, тряхнув головой и скрежеща зубами, бросала очередное: «Прорвёмся» — становилось жутко. Она никогда не сдавалась. Рвалась всё куда-то вперёд, за известными лишь ей одной целями, костями ложась, но добиваясь их. А вот его, напротив, война помяла, покоробила, превратила в ничто. Но он встал, встал, понимая, что больше некому, больше не на кого и есть ещё зачем. Наверное, и в нём было что-то железное, что-то, помимо гордости, какого-то больного желания доказать, что он до сих пор чего-то стоит. Доказать, что его песня ещё не спета. Им было удобно. Им было комфортно, уютно, приятно и ещё тысячу разных слов потребовалось бы, чтобы описать это ощущение заполненности, когда они засыпали в объятьях друг друга, мысленно молясь, чтобы кошмары отступили хотя бы сегодня. Молясь, чтобы они проснулись там же. С возрастом понимаешь, что не нужно тебе всей этой драмы, пустых ссор, ревности и ярких отношений. Хочется лишь тёплого домашнего уюта, мурлыкающего кота или ласковую собаку, которые будут встречать тебя каждый день уставшего, разбитого, но совершенно счастливого, и человека, который знает сколько ложек сахара тебе положить в чай. Наверное, именно поэтому он так часто заявлялся к ней в квартиру с неизменной бутылкой вина и виноватым взглядом. «Грейнджер» довольно быстро сменилось на «Гермиона», отвратительная ухмылка — на усталую, немного вымученную улыбку, а обидное «грязнокровка» — на «маленькую», неустанно повторяемое прозвище, порой выкрикиваемое в порыве страсти. Он любил кофе. И поэтому она, жертвуя лишним часом сна, поднималась с постели осторожно, стараясь не разбудить, и шла на кухню, чтобы ставить на огонь турку и запускать кофемолку. А потом класть в горячую жидкость четыре ложки сахара. С горкой. А он обязательно обнимал её со спины и шептал на ухо милые глупости, стараясь не думать о главном, о важном, всеми силами стараясь протянуть этот момент чуть-чуть дольше. Драко всегда знал, что она любила звёзды. Она восхищалась ими, говорила, что могла бы часами смотреть на них, не отрываясь. А ещё она говорила, что самые лучшие решения — это спонтанные. Наверное, именно это заставило его действовать. Именно это заставило его решиться. И вот, в одну из ничем не примечательных ночей, которых наша планета видела такое огромное множество, что они попросту стирались у неё из памяти одна за другой, стоило лишь солнцу застенчиво показаться на горизонте, они ехали по пустой трассе с опущенными стёклами, слушали музыку, изредка подпевая знакомым песням, и вновь старались ни о чём не думать. В ту ночь что-то произошло между ними. Что-то особенное, обычному взгляду неподвластное, да и им самим, честно говоря, не совсем понятное. Просто он вдруг понял, что не может без неё дышать; а она осознала, что в его серых, обычно ничего не выражающих глазах, она готова тонуть вечность. Когда он предложил купить общий домик, она рассмеялась и бросила в него подушку. А потом поняла, что он не шутит и впервые за все их нездоровые, неправильные для нормальных людей отношения, покраснела. И ляпнула первое, что попало в голову. Сказала тогда, что сама наймёт обойщиков. Он, смеясь, согласился. Иногда она возвращалась с работы намного позже него. Возвращалась уставшая, разбитая, порой ужасно злая и чем-то недовольная, но, подходя к дому, она всегда старалась сдержать своё раздражение, досчитать до десяти и выдохнуть, а только потом зайти. Никогда бы она не захотела обидеть его, никогда бы не посмела принести в его искалеченную, в его поломанную и без того жизнь ещё больше страданий. Он быстро выходил из себя, но не было ещё ни одного скандала, ни одной крупной или мелкой ссоры, когда он постарался бы задеть её за живое, когда попытался бы сказать такое, после чего хотелось бы только повеситься. Часто он просто молча выслушивал её обвинения, а если и обвинял её сам, то старался свести все слова к минимуму, изложить лишь суть смутившей его проблемы, стараясь всем своим видом показать, как бы он хотел избежать этого разговора, но он действительно необходим в данный момент. И Гермиона опускала руки, соглашалась и, скрепя сердце, делала так, как указывал он. Она любила ромашки. Любила зарываться в них носом, плести из них венки, а потом пускать их по воде. Она говорила, что это помогает ей справляться с мыслями. Говорила, что так она побеждает своих монстров. А он любил дарить ей эти белые цветы и ради того счастья, что отражалось тогда в её глазах, он готов был засеять этими ромашками весь задний двор, лишь бы эта улыбка никогда не сходила с её лица. Ему нравилось рисование. Да, звучит смешно, глупо и до безумия банально, но он мог часами стоять у мольберта лишь потому, что считал, что тень на её щеке была изображена слишком неправдоподобно или, скажем, цвет ели больше уходит в аквамарин, чем в бирюзовый. А она совершенно не понимала разницу алого и кармина, но готова была слушать его часами, тысячу раз переспрашивать о различии фактуры краски (и плевать, что она так и не запомнила что это) и просто смотреть на то, как из-под его кисточки выходили невиданные цветы, поля лаванды и тюльпанов, горные реки или портреты совершенно незнакомых ей людей. Ей было плевать, на самом деле, что он рисует и о чём говорит, ведь главное, что это делал он. Гермиона любила дождь. Даже не так, она просто обожала дождь. Она готова была часами бродить по городу, мокнуть и думать о чём-то своём, таком далёком и таком близком одновременно. Драко терпеть не мог ощущение сырости, оно вызывало в нём неприязнь, заставляло чувствовать дискомфорт… но он всегда гулял вместе с ней. Гулял просто потому, что представить себе не мог кого-то другого рядом с ней в эти настолько важные для неё минуты. В такие моменты они не произносили ни слова. В такие моменты им не нужны были слова, чтобы говорить. Иногда ей казалось, что каждая платиновая прядь его была измазана сединой. Иногда ей казалось, что он ничего не чувствует. Не чувствует не потому, что не хочет, а просто не может, не умеет, забыл каково это. И она старалась ему напомнить, старалась, хоть и понимала, какими жалкими были её попытки. Но однажды он всё же заплакал. Мужчина не смог сдержать слёз, когда она, стараясь совладать с голосом, ответила «да». Ответила на самый важный в его жизни вопрос. Они поженились в августе, пригласив на церемонию только родственников и самых близких друзей. Всё было тихо, до безобразия просто и настолько душевно, что даже в самом воздухе будто носилось нечто особенное, нечто таинственное, нечто, что делало этот день незабываемым. А он смотрел на неё так, что она вмиг забывала об отчётах, которые вроде как нужно было сдавать через неделю, об укоризненных взглядах друзей, определённо не одобрявших её выбор и заставлял чувствовать себя самой красивой, самой желанной, заставлял чувствовать себя особенной. Они были сломаны, сломлены, раздроблены войной на миллион кусочков, разбиты ей на миллиарды осколков. Они, как после долгой комы, учились заново жить, пытались снова быть счастливыми, постоянно находились в поисках того хрупкого, незримого баланса, который обычно называют счастливой жизнью. Им всего по двадцать, а они чувствуют себя умудрёнными опытом стариками, они чувствуют себя так, словно им уже далеко за шестьдесят и жизнь теперь уготовила им лишь места наблюдателей за этой самой жизнью. Они боялись потерять друг друга больше всего на свете, хватаясь друг за друга, как утопающие, за соломинку, отчаянно и даже как-то остервенело старались найти друг в друге то, что, казалось, было навсегда потеряно для них. И он давно привык к тому, что его девочка постоянно сбрасывает одеяло во сне, не любит готовить и совершенно ничего не смыслит в картинах, а она спокойно принимала его неприязнь к котам, постоянно смятые страницы книг и молоко, не убранное вовремя в холодильник. И если это не любовь, то я отказываюсь верить в этот мир. И если это не любовь, то я просто отказываюсь верить в людей.