Тайное имя

Тебе уже доводилось видеть зверей — ты и сама отчасти зверь, изгой среди чужих и своих, иная, непостижимая. Многие не отказались бы от такого экземпляра в лаборатории, чтобы разгадать наконец-то, как гены комбинируются в очередного монстра, какой изъян в спирали ДНК наделяет его сверхчеловеческими способностями. А это животное без проблеска разума, почти лишенное человеческого облика. В коридоре, которым ты протиснулась минуту или две назад на тонкое, льнущее к полу и стенам дуновение морозного воздуха, всё удобрено кровью, зверь выпустил её из своих тюремщиков и тюремщиков твоих друзей, ты надышалась железистым запахом так, что чужая кровь, кажется, вот-вот хлынет горлом; но ты пришла сюда не на гнев зверя, а на его страх, и, наверное, поэтому тебе не причиняют зла. Тебе позволяют прикоснуться к вискам, обнять ладонями щеки, заглянуть за дремучую завесу, объявшую некогда человеческий разум, увидеть, кому он принадлежал когда-то, рассмотреть раны, от которых не осталось ни шрама на лице или теле… ты почти ползком крадешься в лабиринтах смутной располосованной памяти, выцарапывая зверя у забвения с каждым новым движением. И замираешь. Потому что зверь неожиданно называет твою сокровенную тайну, и это оглушает, сминает, связывает в узел легкие и сердце, в груди и в ушах становится плотно и вязко. Он не может знать, что ты — птица, никто не знает, никто не должен знать, даже профессор, ты же ни разу не раскрывала крылья; но зверь знает, и его мысль о тебе-птице звучит так пронзительно нежно и бережно, что уже невыносимо, ты отнимаешь пальцы от лохматых висков, размыкаешь круг, обрываешь бесценное прорастание разума из опасения, что твоя боль добьет его. Миг — и зверя нет, даже тени его нет, белое безмолвие сонного северного леса поглощает запах его и след, и тебе кажется, что ты больше никогда не сможешь дышать… — Что это за зверюга такая была, Джин? — бормочет Скотт Саммерс, нервно теребит дужку направляющих очков. У Курта Вагнера дрожит на весу заостренное охвостье, и ты думаешь — неужели в самом деле ударил бы? — Это не зверюга, — шепчешь негромко, лицо мокрое от слез, шея мокрая тоже — ну и рева! В подушечках пальцев колко, в коленях тряско, больше всего хочется прислониться спиной к стене, и стечь вниз, и остаться так. — Это Пёс.