Желтыми чернилами

«В наше время дети жестоки». — читает Бьянка пост в какой-то социальной сети и, не мешкая и секунды, согласно кивает головой. А перед глазами всплывают воспоминания. — Толстуха, — противно улыбается Тео Нотт — красавчик, в которого она влюблена со второго класса, увы, безответно. — Окорок. Наверное, она мазохистка, раз умудрилась полюбить это, слыша очередное: — Толстуха! — и его заливистый смех. Наверное, она мазохистка, поскольку, с явным остервенением принимается голодать. Истязает себя, мучает, лишь бы услышать те же комплименты, что Нотт отпускает в сторону раздражающе идеальной Лайзы Турпин, а слышит лишь: — Толстуха! Бьянка рычит от бессильной ярости, расцарапывая запястья в кровь длинными ногтями. Рыдает по ночам и на уговоры младшего брата съесть хотя бы кусочек, недовольно сжимает губы и отворачивается: от запаха еды давно выворачивает наизнанку. А ди Анджело все продолжает насиловать собственное тело и не замечает: она переборщила. «В наше время дети жестоки». — кричат с экранов телевизоров, со страниц газет и вообще откуда только можно. И Бьянка соглашается. — Анорексичка, — с отвращением кривит идеально пухлые губки Лайза, глядя в зеркало на идеальную себя. Но, Теодор на этот раз молчит, хмурит лоб и почему-то обеспокоенно смотрит на Бьянку-тень. А ди Анджело падает, падает от изнеможения и, увы, больше не поднимается. Она сломалась. Переборщила. А Тео, стоя на похоронах девочки с ангельской фамилией, так и не понимает, что сам ее потерял.