Nailbiter

      Здесь воняет. Воняет, как в мужской раздевалке, которую затопили грязной сточной водой, а потом зачем-то подожгли. Кровь, пот и черт знает, что еще плотным слоем запеклись на поверхности цемента, словно въевшись в него. Но хуже всего влажность, стоящая в воздухе от дыхания множества человек, запертых в тесном тюремном помещении. Тошнота подкатила к горлу в первую же секунду, как Майлз вошел сюда, однако спустя всего несколько минут он уже перестал замечать удушливую вонь, как если бы ее и не было. Она впитывалась в одежду Майлза, словно становясь частью его самого. Ему казалось, что он шагает сквозь утренний туман, целиком состоящий из грязных испарений.              Звучит неплохо. Пожалуй, стоит поместить это в статью. Надо запомнить: «утренний туман, целиком состоящий из грязных испарений». Пусть читатели посочувствуют, представив, как бы это ощущалось на их собственной шкуре.              Да, Майлз продолжает напоминать себе про статью. Хотя бы по той причине, что это помогает отогнать прочь гнетущие мысли. Журналист понимает, что стоит ему усомниться в том, что он сможет выбраться из этого богом забытого места, то он, чего доброго, и в самом деле никогда не выберется. Чтобы не падать духом, он представляет, как снова ощутит на лице приветливые солнечные лучи или дуновение ночной прохлады... Черт возьми, он и впрямь не может дождаться, когда судьба наконец наградит его всем этим по завершении его небольшого визита в Ад.              А вот и первая местная достопримечательность – бормочущее подобие человека, закованное в смирительную рубашку. Жалкое создание ковыляет вслед за ним и даже, кажется, пытается завести беседу, несмотря на гнилой кожаный кляп во рту. Оно маячит за спиной, как привидение, пока Майлз вскарабкивается по баррикадам на второй этаж. Да, по баррикадам. Потому что лестница обрушилась. Что ж, ничего удивительного. По случайности журналист отваживается бросить взгляд вниз, на опутанную ремнями человеческую фигуру, и та коротко кивает, как ей кажется, в его сторону, хотя не может ни видеть, ни, тем более, слышать Майлза во всей той шумихе, что творится наверху. Что ж, по крайней мере, бедняга не сможет полезть вслед за ним.              Майлз осторожно идет мимо ряда тюремных камер – и неожиданно в чем-то поскальзывается. Протечка, должно быть. Или лужа мочи. Здесь он видит людей, бьющихся о решетки камер, трясущихся, забившись в угол, и даже одного, который дрочит рядом с унитазом – этот экземпляр неожиданно привлекает его внимание и на мгновение заставляет остановиться. Да, дрочит просто самозабвенно. Майлз фокусирует на нем камеру, чтобы приглядеться внимательнее; он даже может слышать, как этот опустившийся кусок дерьма скулит от удовольствия. Наверняка изнасиловал младшую сестренку… или брата. Возможно, даже двух. С этой мыслью Майлз движется дальше.              "Кошмар какой-то. Эти люди явно подверглись чудовищным пыткам". На мгновение журналист испытывает моральный кризис. "И все-таки, если подумать, многие из них реально прибыли сюда из тюрем. Так что к черту сострадание".              Впереди маячит хорошо заметная дыра в полу, железные опорные прутья прогнулись вниз, как если бы в это место ударил гигантский кулак. Майлз осторожно огибает опасный участок. Как же, все-таки, удачно, что он такой худощавый – трудно представить, как тот огромный мудак, который гнался за ним, попытался бы на цыпочках прокрасться по краешку шириной дюйма три. Крис Уокер, этот ходячий человек-хряк. Майлз просто-таки ждет не дождется, когда снова неизбежно с ним встретится, ведь им предстоит так много наверстать. Чтобы немного отвлечься от саднящей боли в глубокой царапине на ноге, он пытается выстроить в голове план цивилизованной беседы с Уокером, если для таковой представится возможность. Сама мысль об этом до смешного абсурдна, однако мысленный диалог с переполненным жаждой убийства психопатом несколько помогает журналисту отвлечься от впивающихся ему в локоть осколков выбитого стекла. Да уж, адреналин – и впрямь сильная штука, поскольку Майлз едва ли обращает внимание на раны, пока, по прошествии нескольких минут, ускользает от очередного психа.              События начинают принимать неприятный оборот, когда он, наконец, добирается до третьего этажа. Первое, что бросается в глаза – кто-то умудрился выбраться из своей камеры. Впереди маячит долговязая тень, волочащая ноги в противоположном пути Майлза направлении. Голова опущена вниз. Заключенный останавливается у стены и, по-видимому, упирается в нее своим безволосым черепом, замерев на месте. Это могло бы выглядеть забавно, если бы Майлз не осознавал, что ему предстоит каким-то образом проскочить мимо сего препятствия, ибо маловероятно, что он внезапно станет ниндзя и проложит прямой путь на самый верх с помощью паркура. Лечебница Маунт-Мэссив: и смех, и грех, твою мать.              Помимо того, от его внимания не ускользнула еще одна деталь. Осматриваясь вокруг с помощью камеры, журналист заметил другого заключенного, выглядящего на редкость недружелюбно - тот вцепился в решетку своей клетки и, не отрываясь, пялился в сторону Майлза уже, наверное, минут пять. И, по неудачному стечению обстоятельств, находился на том же самом этаже. Журналист с опаской сфокусировал на нем глазок своей камеры...              Тот даже не двинулся с места. Стоял, все так же обхватывая пальцами ржавые прутья и вперивая в журналиста пристальный взгляд, его могучее тело едва заметно покачивалось взад-вперед, словно он с нетерпением ждал момента, когда сможет вырваться из своей клетки и броситься за Майлзом в погоню. Что ж, по-видимому, до сего момента удача была на стороне журналиста, но теперь пришло и ее время иссякнуть. В мгновение ока на него накатила волна удушливого ужаса, который ему, однако же, удалось подавить. Скрыть с виду. Нужно как можно скорее выбираться отсюда...              Собравшись с духом, Майлз продолжает идти. Тут и там из-за решеток за него пытаются ухватиться чьи-то руки, однако он уже научился держаться на безопасной дистанции, вплотную прижимая бедра к перилам. Посвистывания, угрозы, мольбы о помощи – все это он старательно пропускает мимо ушей и лишь упорно шагает вперед, превратившись в сплошной комок натянутых нервов, отчаянно пытающийся сохранять притворное спокойствие; журналист был напуган до такой степени, что мог лишь бездумно двигаться на автопилоте. Постепенно он приближался к тому самому заключенному, который стоял в конце прохода, понуро уткнувшись лбом в стену, и, подойдя к нему на расстояние нескольких шагов, остановился.              Ситуация сложилась непростая. Майлз уже знал, что психи не всегда намерены убить его – вероятность здесь складывается пятьдесят на пятьдесят. Осторожно обходя неподвижно стоящего у стены заключенного и его запертого в клетке дружка, сверлящего журналиста голодными глазами, словно кусок мяса на вертеле, он пытается собраться с мыслями, когда кажущийся безучастным псих неожиданно оборачивается к нему – и Майлз чувствует, как его желудок сжимается от увиденного.              Что у него, блять, с… лицом?!              Огромный неаккуратный шов разделяет два безжизненных стеклянных глаза и… не слишком много других деталей. Неровные надтреснутые зубы торчат из подобия рта, словно обшитого поверху сморщенной кожей, на которой не видно ни носа, ни губ. Зрелище поистине тошнотворное. Майлз на мгновение поражается, как этот парень вообще стоит на ногах, прежде чем его слух улавливает тихий свист воздуха, доносящийся из влажно поблескивающих отверстий на «лице» уродца в том месте, где, видимо, раньше располагались ноздри, теперь больше напоминающие узкие щелки на носу змеи. Несмолкающий гул и шум вокруг него отходят на задний план, пока он, словно завороженный, со смесью отвращения и любопытства смотрит на эту жуткую пародию на человеческое лицо и слушает дыхание несчастного ублюдка.              – Эй, миленькая сучка, посмотри на меня! Я сказал, блядь, посмотри на меня!!              Раздавшийся рядом вопль выдергивает Майлза из подобия транса, и он резко оборачивается в сторону психа, сидящего за решеткой. Тот не намного красивее первого: харя изрыта шрамами, словно окопами, будто бы она вела войну с собственной кожей, в которой явно проигрывала. Урод широко скалится на журналиста, обнажая кривые острые зубы, и словно в довершение образа его рот украшает чудовищно рассеченная «заячья» губа. Майлз невольно замечает, как один искалеченный лоскут кожи уродливо растягивается вместе с движениями рта заключенного:              – Ага, я видел тебя там внизу, ебучая шлюшка! Ох, доберусь я до тебя!              Криворотый смеется гортанным смехом, от которого в памяти Майлза всплывают кадры из фильма «Избавление». Наверное, сейчас эта мразь тоже начнет плести чушь о визжащих свиньях и всем таком… Тем не менее, он предпочитает не проверять это на деле и просто отходит назад как можно дальше.              Как назло, проход опасно сужается прямо перед камерой Криворотого, что вынуждает Майлза серьезно взвесить свои возможности. На самом деле, он предпочел бы риск сломать ногу, чем подойти к его клетке слишком близко. Во рту у него пересыхает, когда он наблюдает, как психопат прижимает свою морду к решетке и проводит языком вдоль железного прута, по-прежнему таращась на журналиста своим единственным глазом.              Да, просто здорово, спасибо, что поделился.              Держась на максимальной возможной дистанции, Майлз осторожно проходит мимо этого (запертого явно недостаточно надежно) потенциального насильника, когда крупная капля пота резко скатывается по его спине, заставив подскочить от неожиданности. Сзади раздается мерзкое хихиканье, и Майлз чувствует, как чей-то палец, как крючок, подцепляет рукав его куртки. В панике он снова отпрыгивает в сторону клетки Криворотого и оборачивается, чтобы увидеть того, кому чуть было не угодил в лапы. Слишком близко… СЛИШКОМ, блять, близко. И как только он мог позволить себе так утратить бдительность? Как мог подойти на такое опасное расстояние к решеткам?..              Теперь он видит «нарушителя спокойствия». Господи, ну и урод. Они все здесь красой не блещут, однако каждый был уродлив по-своему, как отдельная ебучая разновидность. У этого колоритного экземпляра была бугристая голова, его глаза жутко косили в разные стороны, и все это великолепие было покрыто ожогами разной величины и степени, от черных и коричневых рубцов до выглядящих свежими тошнотворно-розовых пятен. Майлзу кажется, что, глядя на эту бесформенную розовую массу ожогов, он видит то, что осталось от мозга этого несчастного. Похоже на свежевыплюнутый комок жвачки, втоптанный в городскую улицу. Он просто не может перестать глазеть на этого человекоподобного монстра, который скалится на него в той же манере, что и Криворотый, его отвисшая нижняя губа безвольно болтается, пока он в непристойной манере обсасывает собственный палец, пофыркивая: "Ох, как вкусно… Эй, иди ко мне…"              Отвернись. Избегай зрительного контакта, ты, чертов идиот.              Но Майлз не в силах отвести взгляд. Он продолжает смотреть прямо в эти криво посаженные, налитые кровью глаза Обгорелого, а они продолжают смотреть на него. И в следующий момент журналист видит, как этот урод поднимается на ноги и начинает каким-то образом открывать свою чертову клетку.              "...Похоже, Майлз, ты только что совершил самую страшную ошибку в своей жизни".              Несчастный репортер разворачивается, готовый бежать, куда глаза глядят. Он хватается за перила, будто твердо намереваясь перескочить через них и спрыгнуть прямо на первый этаж – однако в самый последний момент осознает, что стоит на третьем, и от высоты голова у него идет кругом. От одной только мысли о том, под каким углом сломается его нога, если он и в самом деле прыгнет вниз, он немедленно отшатывается назад. Вероятно, он мог бы и просто приземлиться на спину и медленно задохнуться с обломками собственных ребер в легких, пока та очертаниями напоминающая человека фигура в коконе смирительной рубашки будет нависать над ним и бессвязно лепетать что-то про шелковистенького…              Тяжесть чьей-то руки опускается на его плечо, и Майлз даже не оборачивается, чтобы посмотреть, кому она принадлежит. Ослепленный паникой, он бросается было бежать – и в следующее же мгновение резко тормозит и падает задницей на пол. Как оказалось, его немой приятель в это время трудился над замком от камеры Криворотого, и Майлз видит, как тот распахивает отпертую дверь с такой силой, что его освободитель, спотыкаясь, отшатывается назад, едва удержавшись на ногах.              Страх накатывает на Майлза ледяной волной. От этого урода исходит ощущение доминирования, намного более сильное, чем когда-либо внушали Майлзу прежде встреченные им пациенты. В конце концов, в этой психушке царит тюремная иерархия, и иногда на каком-то примитивном уровне ты просто понимаешь, кто из местных здесь «за главного». Это можно было определить по их походке, по тому, как они казались чуть менее безумными, чем остальные - и по тому, как в их штанах проступали очертания еще не отнятого у них мужского достоинства.              Да, журналист уже понял, что это было одним из основополагающих аспектов местного убогого «общества». Лишенные члена были лишены и всяких человеческих прав; их единственным предназначением было служить предметом побоев и живыми секс-игрушками. Он уже видел таких - неуклюже развалившихся в инвалидных креслах, скорчившихся под грязными кроватями; у всех на месте половых органов красовалась длинная полоса рубцовой ткани. Видел он и то, как группы тех, кто был выше «рангом» – то есть, имели член в штанах, – рыскали по коридорам, набрасываясь на одного за другим на своих обездоленных собратьев, словно голодные пираньи. Майлза просто поражала степень низости и развращенности царящих в этом проклятом месте нравов – по крайней мере, насколько он мог судить по тому, что представало его глазам, пока он задерживал дыхание в очередном укрытии под вонючей кроватью или в вентиляционной шахте. Его отнюдь не удивляло то, что, едва пациентам представилась возможность вырваться из своих камер, в этом месте воцарилась полная анархия; эти сукины дети просто не знали, что делать с внезапно обрушившейся на них свободой. И Майлз понимал, что после всего того, что им пришлось пережить в стенах Маунт-Мэссив, он не вправе судить их за их действия.              ...Но в момент, когда тот верзила ковыляющей, но решительной походкой покинул пределы своей клетки, по-прежнему глядя на журналиста, как на истекающий соком кусок мяса, Майлз понял, что страстно желает лишь одного – чтобы ядерная бомба внезапно обрушилась на это проклятое логово порока и безумия и стерла его с лица Земли.              – Ключик, ключик, где же ключик… – шепчет чей-то хриплый голос ему в ухо, и Майлз просто разворачивается и срывается с места бегом. Оттолкнув в сторону жертву пожара, или кем бы он там ни был, неожиданно потеряв всякий страх перед возможностью покалечиться, он рывком взбирается по маленькому лестничному пролету и бросается к ближайшей открытой камере. Освещенная местность, конечно, пользы нихера не принесет, разве что даст возможность сэкономить батареи. Хоть и кратковременная, но все же это безопасность.              "Крайне, блять, кратковременная" – думает журналист, остановившись, чтобы перевести дыхание, и почти сгибаясь пополам от изнеможения. Дела явно обстоят очень плохо, ибо снизу до него доносятся голоса его преследователей, и звучат они очень и очень рассерженно. Голос Криворотого все еще стоит у Майлза в ушах, и сейчас он слышит, как тот кричит: "Лови этого ублюдка!"              В полу зияет дыра. Майлз даже не пытается задаться вопросом, что он может обнаружить там внизу, под цементным полом, в таком месте, как эта больница – он просто ныряет туда вниз головой и в следующее мгновение приземляется на плечо. От раздавшегося треска с губ журналиста срывается стон, однако, стиснув зубы, он заставляет себя встать на ноги. Ему не больно, ничуточки не больно… "Это и на сотую долю не так больно, как быть избиваемым разъяренными психами, так что поднимай свою задницу и беги со всех ног, Майлз". Журналист полон решимости так и поступить, когда неожиданно до него доносится раздавшийся сверху смачный грохот. Слышен лязг выбитой двери камеры, и затем – хаотичный шум шагов. Эти психи… «варианты», как их назвал тот умирающий солдат. Они уже напали на его след.              Майлз мчится, не глядя под ноги, что в конце концов играет роковую роль в его побеге: поскользнувшись в луже спекшейся крови, он лишь успевает ощутить, как что-то сжимается в его груди за мгновение перед тем, как он, словно в замедленной съемке, летит на грязный пол. Зрение плывет, перед глазами пляшут мелкие точки. Его скоро догонят. Он предпринимает попытку встать, но снова оскальзывается и падает, врезавшись плечом в дверь железного шкафчика. Подумать только – какому-то несчастному ублюдку пустили кровь именно здесь, в этом самом месте, чтобы по чистой случайности нарушить все планы журналиста. Майлз не может пошевелиться, даже дышать ему удается с трудом, когда он бросает взгляд в сторону дыры, через которую попал в эту западню.              Теперь через ту же дыру вниз, к нему, спрыгивают «варианты».              Он замечает, что Криворотый, направляющийся в его сторону, где-то прихватил деревяшку с небрежно, будто бы в приступе ярости вбитыми в нее гвоздями и теперь нетерпеливо похлопывает ею по своей ладони, словно ждет не дождется момента пустить это самодельное оружие в ход. Рядом с ним маячит Обгорелый, словно призрак, явившийся прямиком из ночного кошмара пожарника, плотоядно ухмыляющийся в сторону журналиста своей отвисшей челюстью и, кажется, чрезвычайно довольный собой. Майлз уже не испытывает к ним ни малейшего сочувствия; более того, в данный момент ему искренне наплевать, через какие страдания им пришлось пройти, ибо Криворотый, едва ли не пуская слюну, обращается к журналисту со словами:              – Вот ты и попалась, шлюшка.              …Казалось бы, что может быть хуже, чем быть жестоко забитым насмерть? Очевидно: быть жестоко изнасилованным, а затем жестоко забитым насмерть. И сейчас Майлз абсолютно уверен, что либо первое, либо второе ожидает его с минуты на минуту.              Снова он предпринимает отчаянную попытку удрать. Но психи, само собой, реагируют быстро, они хватают его, вцепляясь в куртку, и оттаскивают назад, в круг света флуоресцентных ламп. Кажется, здесь находится душевая. Его намереваются выебать в тюремном душе. Майлз мог бы посмеяться над иронией сложившейся ситуации, если бы ему не так отчаянно хотелось заплакать.              – А вот и нетушки! – гнусно хохотнув, Обгорелый толкает незадачливого беглеца вниз, на пол. Майлз приземляется задницей прямо в кровавую лужу и чувствует, как эта гадость начинает впитываться в его джинсы. С губ журналиста срывается немой всхлип, когда он протягивает в сторону «вариантов» дрожащую руку в жалком подобии умиротворяющего жеста. Он всегда убеждал себя, что не имеет смысла даже пытаться договориться с этими уродами, но сейчас лепечет с мольбой в голосе:              – Пожалуйста... Я-я не доктор… Я хочу только-              – Тебе кто-то разрешил вякать, сука?! - орет на него Криворотый, с размаху впечатывая утыканную гвоздями деревяшку в бедро Майлза. Несчастный журналист отчаянно вскрикивает, рефлекторно пытаясь дотянуться руками до оружия психа и оторвать от себя вонзившиеся в плоть гвозди. Урод только посмеивается:              – Бля, я же целился ему между ног...              Он отдергивает свою биту назад, вынуждая Майлза взвыть во второй раз. Пытаясь сморгнуть слепящую пелену пульсирующей боли, журналист замечает краем глаза, что Обгорелый стоит рядом, поглаживая себя по промежности. К горлу Майлза подкатывает тошнота при виде того, как его почерневшие пальцы ласкают что-то похожее на выступающий бугорок между ног, пока псих сосредоточенно пялится на него, приговаривая:              – Пускай еще покричит, мне это нравится…              Криворотый тыкает деревяшкой в грудь Обгорелого и, по-волчьи оскалившись на Майлза, неожиданно опускается вниз. Журналист судорожно пытается отползти подальше в сторону – лишь для того, чтобы в следующее мгновение быть грубо схваченным и прижатым к грязному кафельному полу.              Блять. БЛЯТЬ. Они реально собираются сделать это.              Никогда прежде в своей жизни Майлз даже не задумывался о возможности получить нежданный член в задницу, но теперь, когда эта мысль намертво засела в его мозгу, ужас накатывает на него, как буря. Как ядерная зима. Оцепенев, он таращится на ублюдка широко распахнутыми глазами, пока тот бесцеремонно выкручивает его тело, переворачивает на живот и усаживается на него верхом. Этот здоровенный мудак все еще издает сдавленный смех, похожий на хрюканье кабана, его пальцы вцепляются в края джинсов Майлза и пытаются просто сдернуть их вниз, даже не заботясь о том, чтобы хотя бы расстегнуть пуговицу и молнию. От грубого обращения Майлз издает недовольный рык, пытаясь предпринять очередную явно бесплодную попытку уползти прочь, но Криворотый просто хватает его за плечи и возвращает на место.              – Что, удрать решила, сучка? Хех… сбежать хочешь? А бежать некуда…              Майлз почти физически чувствует омерзение, когда осознает, что чем активнее он сопротивляется, тем сильнее это возбуждает его захватчиков. Он отчетливо ощущает, как что-то большое и твердое упирается в его ягодицу – и толстая джинсовая ткань уже отнюдь не кажется надежной защитой.              – Готов поспорить, ты очень хочешь получить хер в задницу, ебаная ты шлюха, – рычит Криворотый, сдирая с Майлза джинсы, громко трещит рвущаяся ткань. Журналист слышит, как Обгорелый обходит их сбоку, по-прежнему теребя свою промежность в совершенно бесстыдной манере, как если бы он в одиночестве дрочил на порнуху у себя дома.              – Я хочу его ротик! Чур, его ротик мой! – верещит урод, обращаясь к своему дружку, однако тот в данный момент, кажется, слишком занят журналистом, чтобы обратить внимание. Он сдергивает вниз штаны своей тюремной робы, и вот тут-то Майлза и начинает бить крупной дрожью. Эрегированный член снова утыкается ему в ягодицу, и журналист чувствует себя, словно пойманная рыба, брошенная на палубу судна.              Нет... Нет, нет, нет... Только, блять, не это!              Тем временем Обгорелый присаживается рядом на корточки и вцепляется своей пятерней в шевелюру журналиста, царапая пальцами кожу головы. Сграбастав Майлза за копну волос, он вынуждает того задрать голову так, что несчастный не может не то, что пошевелиться, но даже отвернуться, чтобы не видеть его гнусной хари. В свете лампы покрытая корками и розовыми влажными волдырями морда Обгорелого выглядит еще более ужасно. Журналист с трудом сглатывает ком в горле и шепчет так мягко и умоляюще, как только может:              – Прошу… пожалуйста, не надо… – почему-то Обгорелый кажется ему тем, кого можно разжалобить, в отличие от Криворотого.              Однако ублюдок только ржет в ответ, а затем смачно схаркивает прямо в лицо журналисту. Оцепеневшему от ужаса Майлзу плевок по ощущениям больше напоминает выстрел. Обгорелый неторопливо тянет к нему свободную руку и размазывает липкую мерзость по лицу бедняги, пропихивая большой палец ему в рот, и Майлз давится, когда ощущает на языке лохмотья черной омертвелой кожи.              – Такой хорошенький… эй, милашка, улыбнись… – урод сдавленно смеется, глядя поверх Майлза на своего соучастника, который уже пристраивается к заду несчастного журналиста. Майлз чувствует это. Чувствует, как руки мужчины сжимаются на его голых бедрах. Но полная острота ощущений наступает, когда тот резко вталкивает ему в задницу свой член.              Истошный бессвязный крик вырывается из груди Майлза, глаза застилает белой пеленой. Криворотый издает низкий стон, в котором слышится явное удовольствие – от этого звука в нутре Майлза вскипает волна омерзения – и сразу начинает двигаться в полную силу, отчего журналисту кажется, будто в зад ему всадили огромный тупой нож, которым теперь пытаются разворотить его внутренности. Что, нет времени приспособиться, детка? По крайней мере, Майлз пока сохранил возможность осознавать свою ненависть, даже если он не в силах ее озвучить. Не так уж все и плохо… В конце концов, худшее из всего возможного с ним уже случилось, и, если повезет остаться в живых, с этого момента ему уже ничто не будет страшно.              – Блять, до чего узкожопый… – пыхтит сзади него урод с заячьей губой, и Майлз почти может слышать, как слюна брызгами падает из его рта. Псих трахает его неистово и с упоением, словно кролик, вгоняя ему в зад свой член с равномерной скоростью, туда и обратно. В свою очередь, Обгорелый довольствуется ролью созерцателя, он все так же гладит себя между ног, ни на миг не выпуская из своей цепкой клешни волосы Майлза.              Журналисту уже начинает казаться, что он вполне может выйти из этой сложной ситуации, пожертвовав лишь одной частью своего тела. Однако Обгорелый внезапно приближает его лицо к своей промежности, и Майлз чувствует, как знакомый по очертаниям твердый предмет утыкается ему в щеку.              – Вот так, детка, – почти игривый тон психа вызывает у Майлза новый приступ тошноты. Тот мусолит пальцами линию талии своих штанов, а затем спускает их вниз… Ну конечно. Как и следовало ожидать, член у него не в заметно лучшем состоянии, чем лицо. Обгорелый обхватывает орган у основания и проводит рукой по всей длине, покрытая ожогами кожа шуршит под его пальцами, и Майлз смотрит на это, гадливо сморщившись, чувствуя во всем теле такое напряжение, будто его нервы превратились в натянутые до предела железные струны.              Я бы хотел свой хорошо прожаренным, сэр. Нет-нет, вы знаете, как я люблю.              …С хрустящей корочкой.              – Открой ротик, – хихикает мерзкий тип и отдергивает челюсть журналиста вниз так грубо и небрежно, что Майлзу начинает казаться, будто псих пытается вывернуть ее из суставов. Он сдавленно скулит. Криворотый все так же неутомимо продолжает терзать его несчастную задницу, непрекращающаяся боль давно стала тупой и монотонной, будто хер этого урода уже разрушил все нервные окончания. Ощущения примерно те же самые, какие бывают, когда держишь руку под струей горячей воды до тех пор, пока не перестаешь чувствовать обжигающий жар.              Когда Обгорелый заталкивает свой покрытый коркой член Майлзу в рот, тот неожиданно задается вопросом, стоит ли пытаться откусить эту штуку. Он задыхается и давится слюной, все его тело сотрясают судороги боли, рвотных позывов и паники.              – Следи за зубами… Или я повыдергиваю их один за другим! – рычит Обгорелый, обхватывая обеими руками затылок Майлза и вгоняя свой хер ему в глотку, как в живой Fleshlight.              – Шелковистенький… ммм, такой шелковистенький… – мурлыканье психа мягким эхом гудит в низу его живота. Майлз осознает, что не может нормально дышать. Он отчаянно пытается повернуть голову под другим углом, чтобы дать возможность этому уебку трахать его в рот с максимальным удобством, однако подпаленный член блокирует ему дыхательное горло, а нос журналиста то и дело утыкается в живот психа, перекрывающий ему ноздри. И этот ненормальный вовсе не намерен останавливаться. Майлз с усилием поднимает руки в отчаянной попытке оттолкнуть от себя чертова ублюдка и жалобно скулит, пока член Криворотого снова и снова таранит его сзади. Он заметил, что тот снизил темп. Должно быть, наслаждается моментом. Еще бы, давно им тут не перепадало нечто подобное...              «Майлз Апшер Словил Большой Хер В Задницу». Звучит чудесно. Пожалуй, он повесит это как памятную табличку у себя в офисе. После повышения, само собой.              Журналист отчаянно пытается отвлечься от реальности этими вымученными шутками у себя в голове, однако его взор неумолимо застилает черная пелена, в ушах стоит звон, и он уже почти не слышит животных звуков, издаваемых «вариантами», их голоса доносятся до него словно издали. Майлз чувствует, что медленно теряет сознание. Он не может дышать.              Он. Не может. ДЫШАТЬ.              …Затем его словно что-то резко выбрасывает обратно в реальный мир, как если бы журналист внезапно пробудился от неожиданного и короткого сна. Должно быть, он все-таки потерял сознание и психам стало менее весело играть с ним. И в следующее мгновение становится понятно, каким образом его «вернули его к жизни», когда Обгорелый, отстранившись от журналиста, хорошенько бьет его по лицу тыльной стороной руки, дважды.              – Проснись и пой, проснись и пой! – глумливо ржет псих, и Майлз не испытывает ничего, кроме ненависти и отвращения, когда с трудом поворачивает голову, чтобы взглянуть на второго. Криворотый снова насаживает его на член, с особой жестокостью, и с губ журналиста срывается стон бессилия. Каждая частичка в его теле пронизана болью до такой степени, что он уже почти перестал обращать на нее внимание, и, к своему ужасу, Майлз осознает, что «вариантам» этого мало. Они хотят, чтобы он страдал.              "Чертовы кровожадные куски дерьма…" – едва успевает не слишком красноречиво подумать Майлз, когда Криворотый неожиданно вытаскивает член из его задницы и рывком переворачивает беднягу на спину. От неожиданности у Майлза перехватывает дыхание, когда пропадает ощущение чужого детородного органа внутри него и в глаза сверху бьет яркий свет. Взгляд журналиста, против его воли, падает в сторону насильника, и краем глаза Майлз смотрит на его отвратительное подобие члена. Эта мерзкая штука выглядит скользкой, как если бы по ней проползла гигантская улитка, и масляно поблескивает в свете ламп. Журналист подавляет очередной приступ тошноты, когда в его голове неожиданно всплывает вопрос – блестит ли это смазка того урода, или выделения его собственного тела?..              – Что-то не так, шлюха? – голос Криворотого возвращает его к реальности. Майлз невольно обращает свой взор на психа, он смотрит прямо в его единственный глаз, ощущая, как нижняя губа предательски дрожит, его пальцы инстинктивно пытаются нащупать точку опоры, но находят лишь окровавленный кафель.              – Хочешь, чтобы я тебя приласкал? Хехе… – в мгновение ока Криворотый сграбастал вялый член Майлза, от чего тот скорчился всем телом, рефлекторно стиснув бедра и отчаянно пытаясь отползти в сторону на локтях. Этого, блять, еще не хватало.              – Щас я тебе устрою, – не говорит, а будто сплевывает слова этот урод, словно готовясь к чему-то грандиозному. Его испещренная шрамами ладонь стискивает член журналиста и начинает дрочить его неровными движениями. Несчастного Майлза это не только не возбуждает, но стократ усиливает его омерзение, и все же он не в силах сдержать короткий стон – нет, не удовольствия, но страха и немого отчаяния.              Наблюдающий сие действо Обгорелый, само собой, трактует его стон неправильно: он похотливо хихикает и гладит Майлза по лицу, приговаривая: «Ему нравится! Сучке это нравится!». От этих слов глаза журналиста закатываются белками наружу, рискуя провалиться внутрь черепа. Помещение начинает вращаться вокруг своей оси, как если бы его засасывало в огромный устрашающий водоворот…              И затем журналист слышит свой собственный визг. Да, именно визг – он не смог бы дать иное определение звуку, который вырывается у него изо рта в тот момент, когда Криворотый снова безжалостно вгоняет в страдальца свой член, резко, глубоко и без предупреждения. Он что, пытается найти там золотую жилу?              Что хуже всего, член самого Майлза все еще зажат у него в руке, ладонь психа теребит его в такт фрикциям сильными, но неожиданно контролируемыми движениями, от чего Майлз постепенно перестает смертельно опасаться, что урод вот-вот оторвет его достоинство к чертям собачьим. Обессиленный, он позволяет себе опустить голову на бедро сидящего рядом Обгорелого, который с явным восхищением наблюдает, как его приятель «работает» над Майлзом. Журналист закрывает глаза; он просто не хочет видеть все еще эрегированный поджаренный член «варианта» так близко к своему лицу.              – Что, нравится? – почти ласковым голосом спрашивает Криворотый, сжимая большим и указательным пальцами головку члена Майлза. Несмотря на то, что все тело журналиста протестует, он рефлекторно подается бедрами вверх, непроизвольный стон снова вырывается из его рта. Майлз ненавидит себя и свою реакцию, и ненавидит тот факт, что не спал с женщиной уже, кажется, многие годы.              Разумеется, ему это совсем не нравится; Майлз чувствует, как к горлу подкатывает желчь. Но он не в силах игнорировать ощущения, вызываемые этой неестественной стимуляцией, и то, как его член неумолимо реагирует на странным образом нежные прикосновения насильника. Журналист предпочитает списать это на страх и адреналиновую волну, лишь бы усмирить нарастающее чувство стыда.              – Гляди-ка, сучка просто балдеет! Я хочу еще послушать, как он визжит... – с этими словами Обгорелый хватает Майлза за подбородок и оттягивает его голову назад, сгибая шею журналиста под таким углом, чтобы можно было снова вставить ему в рот. Майлз задыхается и давится членом психа, он чувствует, как из уголка рта сбегает струйка слюны, смешанной со смазкой. Обгорелый, кажется, совсем потерял голову, он вгоняет свой хер в глотку Майлза резко и грубо, как животное, угрожая в любой момент сломать ему шею.              – Хороший мальчик, хороший… – шепчет Криворотый, будто чертов любовник, наклоняясь к Майлзу и проводя по его шее языком. Майлз сдавленно хнычет, ощущая, как член «варианта» долбит его внутренности самым неприятным образом, и корчится всем телом под прикосновениями руки, стискивающей его собственный пенис.              Да уж, это намного хуже, чем быть просто изнасилованным; теперь его не только трахают против его воли, но и пытаются заставить кончить. Должно быть, все это направлено лишь на то, чтобы унизить его, сломать. Примитивная животная тяга к доминированию. Сдавленный хрип вырывается из заполненной чужим членом глотки Майлза, глаза его до боли плотно зажмурены, побелевшие от напряжения пальцы впиваются в пол, все его тело бросает взад-вперед от движений насилующих его психов.              Криворотый довольно фыркает, когда член Майлза напрягается в его руке, и в следующий момент несчастный журналист чувствует, как другой рукой тот задирает вверх его пропитанную потом рубашку. Его пальцы вцепляются в сосок и тянут с такой силой, что на миг Майлзу кажется, будто урод пытается его оторвать. Крик, который боль исторгает из его груди, заглушается членом Обгорелого, исступленно бурящим его глотку, что заставляет обоих психов рассмеяться. Голова у журналиста идет кругом, в его помутненном рассудке осталась одна-единственная мысль – Какого хера они до сих пор не закончили с ним?..              – Он такой шелковистенький! – выкрикивает Обгорелый лающим голосом, его руки жадно скользят по груди и животу Майлза вверх-вниз, и от этих прикосновений журналисту кажется, будто все его нервные окончания охвачены огнем. Он отчаянно пытается отгородиться от невостребованных ласк, одновременно вынужденный терпеть в своей глотке набухший член, который эта мразь заталкивает ему чуть ли не до пищевода. Очередной жалобный стон застревает у журналиста в горле, когда псих вцепляется своими клешнями ему в бока, его пальцы скребут и оглаживают натянутую кожу.              Обгорелый кончает без предупреждения. Он внезапно подается вперед, рыча совершенно по-звериному, и Майлз чувствует, как густая горячая жижа выплескивается ему прямо в желудок. Журналист почти счастлив, что ему не приходится чувствовать вкус этой дряни… по крайней мере, до того момента, как обожженный член выскальзывает из его глотки, и несколько капель этой мерзости попадают-таки ему на язык.              На вкус, как цыпленок....              Майлза рвет. Рвет мгновенно и интенсивно, опаляя нутро. Он с усилием выворачивает верхнюю половину туловища и опирается на локоть, чтобы только не захлебнуться собственной блевотиной. Кажется, будто все отверстия на его лице исторгают из себя все, что только можно: слезы, сопли, слюну, желчь и смешанную с пищеварительным соком сперму. Каждый его мускул напряжен до предела, тело вновь и вновь сотрясают рвотные позывы, и что самое странное, Обгорелый даже не пытается отодвинуться. Должно быть, теперь ему вообще ни до чего нет дела. От одной этой мысли Майлза накрывает новый приступ, хотя в его желудке уже ничего не осталось.              – Ой, кажется, я ему не понравился… Да ладно тебе, не так все плохо, – издевательски приговаривает псих, поскребывая пальцами свою изъеденную ожогами и волдырями морду.              В ответ Майлз лишь одаривает его взглядом, в котором смешались одновременно недоумение и такая неистовая ненависть, на которую, как казалось журналисту, он вообще не был способен. Однако в следующий момент его внимание снова переключается на Криворотого, который внезапно значительно ускорил темп и жесткость, с которыми надрачивал наполовину вставший член Майлза. Журналист рефлекторно стонет в ответ на его действия; ему совсем не хочется, чтобы тот думал, будто доставляет ему удовольствие, но на самом деле ему уже просто все равно. Пошло все к чертовой матери.              Его щеки горят, будто кожа на них вот-вот лопнет. Такое чувство, словно он набрал полный рот разозленных шершней. Силы оставляют его, и он безвольно опускает голову на колени Обгорелого, однако "вариант" мгновенно спихивает его на пол и встает на ноги, натягивая штаны. Обмякшее тело журналиста оседает на мокрый заплеванный кафель.              – Кончи для меня, детка, – мурлычет Криворотый, снова склоняясь к лицу Майлза. Его крупное тело нависает над тщедушной фигуркой журналиста, накрывая того своей тенью, и Майлз крепко зажмуривает глаза; он не хочет видеть над собой изуродованную харю этого ублюдка, не хочет видеть, как движутся мускулы на руке, безжалостно надрачивающей его член. Он не чувствует ничего, кроме непрекращающейся жгучей боли там, внизу, будто с каждым движением этого сукина сына в задницу ему запихивают осколки битого стекла, снова и снова. Он ощущает на лице горячее дыхание психа и демонстративно отворачивается в сторону.              "Сколько можно. Сколько, мать твою, можно. Когда же ты, блять, наконец покончишь с этим, ходячая жертва аборта?!"              Однако совершенно очевидно, что «вариант» никуда не спешит. Он замедляет движения, приноравливаясь к новой манере «удовлетворения» своей жертвы. Проходит всего несколько секунд, кажущихся Майлзу бесконечно долгими, когда он наконец издает раздраженный вздох и подается бедрами навстречу руке психа, с ненавистью пытаясь заставить себя выполнить его «просьбу» - кончить для него. Ублюдок ебаный.              – Щас, щас… – отстраненно бормочет Криворотый и, как Майлз и ожидал, ускоряет темп. Боль ему уже порядком надоела, мозг журналиста словно бы устал ее анализировать и теперь ее место заняло полное онемение. В конце концов, он просто решает сосредоточиться на тех слабых отголосках нежеланного удовольствия, которое пытается доставить ему «вариант». Он старательно рисует в голове картины, которые даже отдаленно не похожи на то, что происходит с ним в реальности.              – Нравится, поди, чувствовать мой хер у себя в заднице... – Майлз чувствует, как язык урода лижет его ухо, заползая внутрь ушной раковины, и тело журналиста колотит дрожью, будто температура воздуха в помещении внезапно упала ниже нуля. "Пусть думает, что хочет… Лишь бы это поскорее закончилось".              Майлз кончает, почти ничего не почувствовав. Если это и похоже на оргазм, то лишь на его вымученное, противоестественное подобие. Кажется, что все его нервы оцепенели в ужасе, ибо вместо яркой вспышки наслаждения он ощущает лишь слабое, неуверенное щекотание в паху, которое незамедлительно растворяется в накатившей волне омерзения и боли, когда «вариант», явно распаленный слабым оргазмом своего партнера, начинает терзать того с удвоенной силой. Теперь по ощущениям это почти не отличается от ударов настоящим ножом. Или гарпуном. Снова и снова.              Майлзу кажется, что конец его страданиям так и не наступит, когда неожиданно Криворотый, наконец, кончает – бурно и обильно, его семя изливается внутрь Майлза и заполняет каждую мелкую ранку в теле журналиста. Мозг того затуманивается. На ум уже ничто не идет. Голова Майлза бессильно запрокинута, и он смотрит снизу вверх на стоящего рядом Обгорелого, нетерпеливым взглядом наблюдающего за ними.              – Блять!..              Резкий крик возвращает журналиста к реальности. Его непредвиденный сексуальный партнер, наконец, удовлетворен, однако облегчения Майлзу это не приносит. Этот выродок все еще не вытащил из него свой член, и вдобавок вцепился обеими руками в шею журналиста, при этом издавая мерзкие мычащие стоны, будто он все еще кончал.              Майлз чувствует, что задыхается в его хватке. Пальцы ублюдка стискивают ему горло, на полном серьезе грозя раздавить гортанный хрящ, лицо «варианта» расплылось в жутком оскале, его единственный глаз, устремленный на Майлза, был широко распахнут. Его тупой приятель по потрахушкам, тем временем, сграбастал валяющуюся в стороне деревяшку с гвоздями и теперь неторопливо обходил их кругами, мерзко посмеиваясь.              – Дай мне его стукнуть, я хочу его стукнуть… – доносится до Майлза щебетание психа, но журналист едва ли обращает на это внимание; он отчаянно цепляется за запястья Криворотого, пытаясь сдернуть с себя его клешни, сжимающие горло и перекрывающие ток кислорода. Перед глазами журналиста плывут темные пятна. Машинально он продолжает сопротивляться, однако инстинкт выживания его уже оставил.              Каждому знакомо, что такое нехватка воздуха, но в подобной ситуации Майлз не оказывался еще ни разу. Ему доводилось упасть с турника, когда он приземлился на спину и воздух вылетел из его легких, как из воздушного шарика. Однажды, в баре, пытаясь заговорить с незнакомкой, он подавился кубиком льда в коктейле. Но ничто из этого было не сравнить с тем, что он испытывал сейчас. Это были не просто тревожные, неприятные ощущения, не досадная, но все же несерьезная случайность. Это была самая настоящая мука, волной нарастающая у него в груди и в голове. И она причиняла боль.              Майлз едва успевает ощутить, как к нему возвращаются чувства, когда одна из шершавых клешней отпускает его шею, и машинально делает резкий, глубокий, жадный вдох. Тем временем Криворотый выхватывает у Обгорелого деревяшку с гвоздями и играючи вертит ее в руке, широко лыбясь, как и подобает сумасшедшему.              – Кажется, шлюшке этого недостаточно, – посмеивается «вариант», все еще придушивая одной рукой бессильно елозящего под ним журналиста. – Что, мало тебе? Ну так получай еще!!              Боль подобна взрыву бомбы, когда «вариант» резко впечатывает свое самодельное оружие Майлзу в лицо, и ржавые гвозди впиваются тому аккурат в область рта, вонзаясь в подбородок, в губы, язык, десны. Майлз беззвучно кричит, однако это больше похоже на слабое шипение. Его тело начинает медленно сворачиваться в подобие позы эмбриона.              Боль просто невыносима. Она до того мучительна, что журналист пытается снова дистанцироваться от реальности, думая о том, сколько предстоит сделать прививок от возможного столбняка. Он даже не слышит, как другой псих вопит: "Нет, пускай ощутит это в полную силу!.." И не видит, как в следующий момент Обгорелый отбирает у своего приятеля биту и с размаху бьет Майлза по челюсти.              Мозг журналиста отключается почти мгновенно, и возможность наконец окунуться в небытие - это, пожалуй, лучшее из всего, что он мог ожидать.              …За исключением того факта, что он все еще жив. И Майлз осознает это в тот момент, когда приходит в себя одному черту известно, сколько времени спустя.              В горле у него стоит комок, и журналист рефлекторно переворачивается на живот и отплевывается обильными сгустками крови. Накатившая волна боли вынуждает его исторгнуть череду смачных проклятий; Майлзу кажется, будто каждая клеточка в его теле корчится в агонии. Подумать только. Заполучил несколько глубоких дыр на лице и, по-видимому, еще одну, новую – у себя в заднице. Должно быть, именно так чувствуешь себя, будучи рожденным на свет – вышвырнутым прямиком в безжалостный мир и запертым в клетку страдающей плоти. В мозгу журналиста не утихает одна и та же мысль – что, если он по-прежнему в опасности?.. Он продолжает терзаться беспокойством, пока не осознает, что не один: неподалеку от него кто-то сидит.              «Кто-то» оказывается тем самым пугалом без лица; Майлз различает уже знакомую линию шва, пересекающую пустынное поле кожного покрова, на котором когда-то, вероятно, можно было различить человеческие черты. Уродец сидит неподвижно, скрестив голые ноги, всего в нескольких шагах от журналиста и пристально глядит на Майлза безжизненными скошенными глазами, похожими на глаза антикварной куклы, голова безвольно склонена к плечу, будто отдельная от остального тела. Майлз ощущает моментальный прилив адреналина и с хрипом усилия вскакивает на корточки, готовясь удирать. Он устремляет настороженный взгляд на «варианта», опасаясь, что тот будет следующим в «очереди» его оттрахать… но видит, что в промежности выродка нет и следов мужского достоинства.              "Хороший знак. Значит, этот несчастный кусок дерьма стоит на самой низкой ступени местной иерархии. Скорее всего, он уже слишком сломлен внутри, чтобы иметь со мной какое-то дело".              Майлз с усилием поднимается на ноги – и немедленно чувствует искреннее сожаление, что сделал это, ибо ощущения в теле такие, будто минуту назад его расстреливали. Одинокий «вариант» безучастно следит за его действиями немигающим взглядом, и журналист уже было собирается показать ему средний палец и «гордо» удалиться характерной походкой жертвы жестокого изнасилования, когда уродец неожиданно расплетает сложенные на коленях руки, и Майлз видит, как что-то знакомо поблескивает. В сердце у журналиста екает. Это его камера! У этого существа в руках его чертова камера! Не в силах сдерживать бурную дрожь в теле, он следит за тем, как «вариант» медленно, почти осторожно поднимается с пола…              …И затем, без единого звука и лишнего движения, протягивает ему зажатое в руке устройство. Майлз не верит своим глазам. Однако оказывается поражен еще сильнее, когда уродец беспрекословно позволяет журналисту, после некоторых колебаний, молниеносным движением выхватить свою верную спутницу у него из рук. Он до последнего момента не уверен, что тот внезапно не взбесится и не атакует его без предупреждения, однако «вариант» лишь продолжает смотреть на него – или, скорее, сквозь него – своими пустыми глазами-бусинами.              В какой-то момент Майлз ощущает что-то похожее на сострадание. Несмотря на обстоятельства, он не может не испытывать жалость к этой ходячей человеческой оболочке. Он помнит, зачем пришел сюда, и почему упорно продолжает идти вперед. Да, частично потому, что просто не хочет подохнуть в этой чертовой дыре. Но другая причина…              – Спасибо, – неуверенно произносит Майлз. Его голос звучит надтреснуто и едва слышно, но журналист вовсе не испытывает желания говорить. Его пальцы машинально ощупывают свежие колотые раны, усеивающие его челюсть, губы и подбородок, он ощущает кровь на языке и вкус железа, по-прежнему стоящий у него во рту.              Пятясь, он медленно отходит на почтительное расстояние от «варианта», ибо, даже если тот и вызывает у него жалость, это по-прежнему крайне опасная тварь, непредсказуемая, как бешеное животное. Страх и нервное напряжение, переполняющие его, действуют как анестетик, но журналист знает, что их эффект продлится недолго. Он еще успеет залечить раны, когда получит госпитализацию, квалифицированное медицинское обслуживание и хер знает, что там еще, но только после того, как выберется наконец из этой выгребной ямы, которая когда-то была психиатрической лечебницей.              Пошло все к черту. К ЧЕРТУ. Пошевеливайся, Майлз.              И Майлз продолжает путь.