Книга о настоящем

      Пока отпирали ворота, Аверин вышел из машины и благодарно прислушался к тишине. Забор со стороны подъездной дороги был высоким, поэтому с улицы виднелась только зелёная крыша, прикрытая облаком цветущей липы. Аверин бывал в этом доме уже не раз, ему нравилось здесь, но сейчас он смотрел на всё другими глазами: теперь это был его дом.       Статус хозяина пугал Николая. Он никогда ничем, по сути, не владел. Правда, у него был Радзинский, который и с дровами был способен разобраться и крышу при случае починить. Только это и успокаивало. Но Аверин смотрел на бочку под водосточной трубой, на прислонённые к стене грабли и понимал, что жил до сих пор в яслях под присмотром десяти нянюшек. А взрослая жизнь, она вот такая: с ответственностью за то, чем владеешь, и постоянными хлопотами о земном и насущном.       Арсений уже бродил по огороду и обирал едва порозовевшую клубнику, не заботясь о том, что она не мыта.       − Коль, − звонко хохотнул он, отбрасывая за спину волосы, которые ветер настойчиво пихал ему в рот. − Это ж какая метафора! Дом! Мастерок тебе в руки и план Великого Архитектора Вселенной!       Аверин аллегорию оценил и заулыбался. Теперь они с Викентием, в самом деле, люди вольные. А вот каменщики они вольные или ещё кто, пока не совсем понятно.       − Друзья мои, − ласково запел Эльгиз, выходя на крыльцо, − зачем вам эти неромантичные строительные символы? Давайте будем земледельцами! Вырастим дерево жизни и всех накормим.       − Ну, не всех, − озабоченно возразил Радзинский, выглядывая из летней кухни. — Не всякий захочет наших плодов отведать. — И тут же переключился на прозу: − Элик, где лук? Лук-то у нас есть?       Аверин пропустил Эльгиза на кухню, показывать Радзинскому, где хранится лук, а сам поднялся по лестнице в три широких ступеньки. Дверь была толстой, тяжёлой, забухшей от сырости. Николай толкнул её, шагнул в сени. Осмотрелся: по стенам навешаны телогрейки и тулупы, под ними стоят резиновые боты и огромные кирзовые сапоги. Аверин перевёл взгляд на свои глянцевые ботиночки и тяжко вздохнул. Плащ он тоже снимать не стал. Внутри не топлено. Как бы не пришлось греться под тулупом.       Просторная комната с печкой, куда Аверин вошёл из сеней, полнилась тишиной ещё более густой, чем снаружи, где шелестел травой ветер и свистели птицы. Николай огляделся: чем-то набитый сундук у двери, шаткий фанерный шкафчик с посудой. Похоже, Арсений был прав. С этим наследством всё, как в духовной жизни: ты повторяешь чей-то путь, пьёшь из той же чашки, что и твой предшественник, надеваешь калоши, чтобы выйти из дома в дождь, потому что уже проверено, что без них плохо, а потом оставляешь всё это кому-то ещё — и калоши, и чашку. Как Эльгиз оставляет всё им.       Аверин погладил шершавый печной бок, заглянул в закопчёный печной зев, оценил тяжесть печной заслонки. Всё ощущалось солидным, настоящим. Как и деревянная приступочка, что лесенкой вела на полати. Занавеска была отдёрнута и Николай с нижней ступеньки с любопытством за неё заглянул. Дощатый настил оказался покрыт старым ковром и толстым ватным одеялом. У стены осели кулями две огромных подушки. Выглядело всё это уютно. Похоже, Эльгиз здесь грелся. Интересно, а их с Радзинским вдвоём эта конструкция выдержит?       Тут Аверин завопил и дёрнулся, потому что подкравшийся сзади Арсений схватил его за бока.       − Здесь буду спать я, − нахально заявил Арсений. — Так что не примеривайся. Вот когда мы с Эльгизом уедем, тогда и лазай, где хочешь.       − Я чуть не свалился! — укорил его Николай.       − Глупости, − отмахнулся Арсений. — Я же тебя держал.       Он помог всё ещё взбудораженному Аверину шагнуть на пол, придерживая его под локти, и ехидно спросил:       − Размечтался небось, как будешь вить здесь любовное гнёздышко?       − Я о деле думаю! — возмутился Аверин.       Рядом с Арсением он иногда ощущал беспричинную нервозность. Как будто тот с милой улыбкой приставлял ему в районе солнечного сплетения сверло и пытал его тихим, но непрестанным свербением. Это раздражало, а быть раздражительным Николаю никогда не хотелось, поэтому он сразу начинал глубоко дышать и мысленно отпихивать от себя неприятную вибрацию. Из разговора он при этом конечно же выпадал.       − Я ж разве спорю, что о деле? — ухмыльнулся несносный Арсений, похлопывая Николая по спине. — Дела сердечные — тоже дела.       Аверин гордо повёл плечом, освобождаясь от объятия. Стуча каблуками и сам напрягаясь от этих резких звуков, прошёл к столу, сел на лавку. Присмотрелся, но так и не решился положить локоть в светлом плаще на столешницу. Сложил руки на коленях.       − Ты прекрасно знаешь, в каком мире мы сейчас живём. О Боге можно говорить только то, что его нет. Прибившись к церкви, пока ещё можно худо-бедно заниматься духовными вещами. Но если ты сам по себе, да ещё собираешь вокруг себя единомышленников, для государства ты становишься экстремистом. Понимаешь? Масон ты, суфий или православный — в этом государстве ты преступник.       Арсений сел на табурет по другую сторону стола и независимо тряхнул спутанными по обыкновению волосами.       − Но это же чудесно! Не нужно выдумывать посвященческих ритуалов. Человек приходит к тебе за знанием, рискуя своим благополучием и свободой, значит, он уже заплатил за входной билет! Отношение сразу другое. Полученное таким образом знание невольно будешь ценить, беречь и уважать.       Аверин помолчал, мысленно соглашаясь со словами Арсения.       − Ты не думаешь, что Эльгиз слишком торопится уезжать? − поделился он наконец своей главной заботой. — Он считает, что выполнил свою миссию, сколотил здесь новую ячейку и может спокойно возвращаться в тёплые края, где цветут гранаты и апельсины. Но парочка растерянных неофитов — это никакое не братство, — почти с отчаянием пискнул он. Во всяком случае, ему самому показалось, что пискнул.       − Не думай об этом! — решительно осадил его Арсений. — Решать проблемы нужно по мере их поступления.       В дом, оживлённо что-то обсуждая и пересмеиваясь, ввалились Радзинский и Эльгиз. Радзинский первым делом нашёл глазами Аверина. Взгляд его как бы спрашивал: «Ну как ты, Коль?». И сразу стало уютно, и дом ожил, даже жаром лизнуло лицо как от печки.       − Дрова-то есть? — озаботился сразу Викентий. Он заметил, что Николай не стал снимать плащ, и сразу понял почему. — Сыро здесь, надо бы протопить.       − Топи, Викентий, − радушно согласился Эльгиз. — Теперь ты здесь хозяин, а мы твои гости. Вот и заботься о нас.       − Можно подумать, я раньше не заботился, − проворчал Радзинский.       Уже через полчаса щёки Николая горели от разлившегося изнутри и снаружи тепла. Шерстяной свитер, в который заботливо переодел его Радзинский, Николай подумывал теперь снять, потому что с каждым глотком горячего чая прошибал пот. Жар оживлённой огнём печки разнежил и всех остальных. От сытного обеда стало клонить в сон. За окном зашуршал дождик. Небо посерело и потемнело ещё на пару тонов.       − Идеальное место для духовной работы, − непривычно благодушно обронил Арсений в загустевшую тишину.       − Уже жалеешь, что покинул монастырь? — не удержался от подколки Радзинский.       Арсений сонно повозился на лавке и вздохнул слишком сыто для той задорной перепалки, которую провоцировал Радзинский. Привалившись боком к столу и водрузив на него локоть, Арсений почти лежал, как античный герой за трапезой. Отвечать ему в кои-то веки было лень.       − Зачем оставаться в месте, где нет ответов? — философски заметил он. Прозвучало это так мирно и мудро, будто не из Арсениевых уст.       − Ты же говорил, что нашёл там какие-то ключи, − снова поддел его Радзинский.       Арсений глянул на него всё ещё лениво, но на этот раз огонёк в его глазах зажёгся. Неспешно выпрямившись, Арсений привычно поворошил волосы, которые за последнее время отросли ещё больше и теперь лежали на плечах золотистыми запятыми.       − Да. Я понял всё, что хотел.       − Про церковь? — уточнил Радзинский.       − Про неё, − дерзко подбоченился Арсений.       − Пусть юноша расскажет, − снисходительно, как восточный шейх, распорядился Эльгиз. Он тоже развалился в своём углу лавки, примяв локтем снятую с полатей большую подушку, пахнущую курятником. — Говори, Арсен! — поощрительно махнул он Арсению рукой.       Арсений гордо взмахнул волосами, отбрасывая их за спину, и хищно улыбнулся довольному таким оборотом дела Радзинскому.       − Суть любой религии хранится в священных текстах и ритуалах, − с вызовом начал он. — Через них человек получает посвящение. А дальше он должен сам разгадывать смысл предлагаемых ему мистических аллегорий. В христианстве это всем ныне известные символы: крещение, жертва, крест, причастие, воскресение. Сначала человек затверживает буквальное объяснение и трясётся над ним, как Кощей над яйцом. Если неофит остаётся на этом уровне и не делает попыток докопаться до сути, потому что считает, что уже обладает всеми тайнами бытия, он так и остаётся у порога. Посвящение такого человека превращается в золу. Любые храмы переполнены такими «золушками», которые старательно закрывают глаза на противоречия и недосказанности в предложенном им каноне. Они живут в мифе, как зачарованные свинки в пещере. И только редкие Одиссеи вырываются из липкого плена, чтобы продолжить путь. И это грустно. Ведь если человек добрался до посвящения, значит, он уже шёл, искал и томился. Но глупо думать, что если ты добрёл до того места, где тебе вручили карту местности, ты уже пришёл. А подавляющее большинство именно так почему-то и думает.       − Верно, Арсен, − одобрительно и даже уважительно покивал Эльгиз. − Посвящение — это задание, а не откровение. Его разгадывать надо, а не мариновать в золотом ковчежце. Но назови мне, о, удивительный юноша, тот ключ, который открывает суть христианского мифа.       − Астрология! — звонким пионерским голосом отрапортовал Арсений, азартно сверкнув глазами.       −Ай, молодец! — умилился Эльгиз. — Похоже, я не зря жил эту жизнь, если Бог послал мне такого умного ученика! — И он поднял свою кружку, чтобы чокнуться с довольным как наевшийся сметаны кот Арсением.       Аверин, которому далеко было до Эльгиза тянуться, улыбаясь, отсалютовал своей чашкой и сделал символический глоток уже тёплого чая. На него вдруг снизошло райское умиротворение. Николай в одну секунду понял, что бояться нечего, что будут они с Викентием жить, как жили: разгадывать сны, собирать легенды, подбирать к ним ключи и писать стихи на досуге. И если им самим будут эти поиски волнительны и интересны, те, чьи сердца настроены на одну с ними частоту, сами найдутся и сами к ним присоединятся. И сложится их братство самым лучшим и правильным − естественным — образом.       − Эльгиз, надеюсь, вы не станете протестовать, если я скажу, что мы тоже ваши ученики, − почтительно сказал Аверин. — Надеюсь, вы не оставите наше братство своим попечением и не забудете нас, когда вернётесь на родину.       − Что ты! — нарочито легкомысленно отмахнулся Эльгиз. — Я даже Арсена вам верну, когда он всю мудрость у нас вычерпает до дна. А с его аппетитами это случится очень скоро. Этот юноша опустошителен как саранча или стихийное бедствие!       − Саранча не станет возвращаться туда, где уже всё сглодала, − ехидно заметил Радзинский. — Она обычно отыскивает себе новое тучное пастбище.       − Ну, значит, найдёт компанию повеселее, − усмехнулся Эльгиз.       Следующие два вопроса прозвучали одновременно.       Аверин потрясённо воскликнул:       − А в наших краях есть и другие братства?       Арсений настороженно уточнил:       − А обязательно возвращаться?       − Нет, − хохотнул Радзинский, − Поедешь через Иран и Индию в Антарктиду, постигать суровую северную премудрость. А оттуда — сразу в космос.       Эльгиз сумел удержаться от улыбки, но в глазах его искрился смех, когда он вежливо ответил Николаю:       − Конечно есть. Но в нынешних исторических условиях неразумно складывать все яйца в одну корзину. И безопаснее будет для всех и для дела, если каждое братство станет существовать автономно, а о других пока знать ничего не будет. Кстати, как вы своё назовёте? Решили?       − Сыны Всевышнего, − скромно ответил Аверин. И переглянулся с Радзинским. Тот одобрительно кивнул.       Арсений с завистью протянул:       − Классное название себе застолбили. А как другие называются? Ну, так, для примера.       − Чёрное братство тебе для примера, − всё также благовоспитанно сдерживая смех, ответил ему Эльгиз.       − Хочу туда! — вдохновился Арсений.       Радзинский заржал:       − Кажется, в это мгновение вздрогнул и проснулся в холодном поту кто-то из чёрных братьев. Кто-нибудь самый из них чуткий.       − Я обязательно спрошу, когда до них доберусь, − царственно кивнув ему, пообещал Арсений, — Было ли кому-нибудь из них видение о моём пришествии.       Тут захохотали уже все. Аверину от избытка душевности в атмосфере очень захотелось в этот момент, чтобы Радзинский его обнял. Тот удивительным образом догадался, придвинулся ближе и обхватил Николая за плечи. И это было чудесно — обниматься прилюдно без страха и стеснения.       − Белое братство тоже небось есть? — ревниво поинтересовался Радзинский, когда все отсмеялись. — И других цветов радуги?       − Белое есть, − охотно подтвердил Эльгиз, прихлёбывая остывший чай. — Голубых, розовых и зелёных не знаю. — Он протянул Радзинскому чайник и мотнул головой в сторону плиты. Тот, вздыхая, взял брякнувший крышкой чайник и потопал снова кипятить воду.       − А чем занимаются белые братья? — полюбопытствовал Арсений, разгрызая карамельку.       − А чем занимаются чёрные тебе не интересно? — съехидничал Эльгиз.       − Ясно чем, − самонадеянно отмахнулся Арсений, − Чёрной магией.       Аверин прыснул, но тут же сделал вид, что просто подавился чаем, и покашлял немного, невинно уставившись на собеседников слезящимися от смеха глазами.       − Ну, тогда белые — белой, − подал голос от печки Радзинский.       − Они просто там блондины по большей части, − стараясь быть серьёзным, ответил Эльгиз. — И ходят в белом.       − Понял? — хлопнул Арсения по плечу вернувшийся к столу Радзинский. — Тебя туда не возьмут. Ты для них недостаточно блондин. А Колю мы им не отдадим. − Он крепко обнял Аверина со спины и пылко чмокнул его в макушку.       − Я покрашусь, − невозмутимо парировал Арсений. — Если понадобится, − уточнил он, поймав весело-изумлённый взгляд Эльгиза. — Так чем они всё-таки занимаются, эти зайки?       Эльгиз не удержался и всхрюкнул, прикрывшись кружкой. Видимо, нравы белых братьев были далеки от благочестия.       − Они литераторы, − любезно пояснил он. — Сочиняют людям жизни.       − Страшные типы! — возмутился Радзинский. — Чем же тогда чёрные промышляют? Разве есть что-нибудь более ужасное?       − Политикой, Викентий. Они промышляют, как ты изволил выразиться, политикой.       Радзинский размашисто перекрестился, едва не задев локтем Аверина.       − Чур меня, чур! Этой гадости нам не надо!       Аверин посерьёзнел и согласно кивнул.       − Надеюсь, наши с ними пути никогда не пересекутся.       − Как знать, Николай Николаевич, как знать! — лукаво усмехнулся Эльгиз. — Все мы — и белые, и чёрные, и в крапинку — все в одном Ордене.       — Так они тоже уранисты? — уточнил Арсений. И одобрительно кивнул сам себе: — Это упрощает дело. Раз свои, значит, помогут.       — Обязательно, Арсен, — успокоил его Эльгиз, — Обязательно помогут. Договоримся о твоей стажировке и с чёрными, и с белыми. Преисполнишься знаниями, как сосуд елеем.       — Не лопни только, — ехидно вставил Радзинский.       Арсений ответил ему снисходительным взглядом.       — Не завидуй! Лучше чаю налей.

***

      Кровать была не слишком удобной — скрипучей и жёсткой, но просторной. Радзинский с Авериным лежали в обнимку, поэтому им хватало и половины. В комнате было очень темно и очень тихо, но почему-то не страшно. Может потому что второй этаж — высоко от земли, далеко от пугающих шорохов. Аверин с Радзинским то целовались, то просто смотрели друг на друга с улыбкой. Вблизи темнота не мешала им видеть друг друга.       — Как ты думаешь, — негромко спросил вдруг Аверин, — эпос о Гильгамеше тоже астрологичен?       — Наверняка, — уверенно ответил Радзинский. — Я точно помню, что там упоминались двенадцать поприщ, которые следовало пройти, чтобы добраться до острова, где живёт бессмертный Утнапишти. Гильгамешу в пути встретился человек–скорпион, а ещё перед этим он обличал Иштар, то бишь Венеру по сути, что от неё людям одни проблемы. Да и ходил-то он за чем? За бессмертием. К водам великого океана. Значит, дошёл до двенадцатого дома. И там узнал, что нет бессмертия для плотского человека, но можно сбросить шкуру и снова стать юным, то есть родиться вновь — перейти в первый дом. Вполне адекватное, на мой взгляд, изложение оккультной концепции в поэтической форме.       Аверин хотел спросить что-то ещё, но замер на полуслове, потому что скрипнула дверь и у постели неожиданно нарисовался Арсений. К счастью, не голый!       — Пустите меня к стеночке, — деловито шепнул он и, перегнувшись через смутно белеющие в темноте тела, ловко пристроил в изголовье принесённую с собой подушку.       — К стеночке я бы тебя с превеликим удовольствием! — возмущённо рыкнул Радзинский. — Только не положил бы, а поставил! Чего тебе на печке-то не лежится?!       — Я только что сообразил, что к утру печка остынет, — как ни в чём ни бывало охотно пояснил Арсений, с кряхтением переползая по чужим ногам к стене. — Я же замёрзну! Может быть простужусь. А я ненавижу сопли и прочую простудную гадость. А вы меня согреете. Может мне между вами лечь?       — Только попробуй, — пригрозил Радзинский. — Я тебя придушу.       — Ну, тогда я о Колю погреюсь. Он в отличие от тебя добрый. И рад мне. — Арсений, преувеличенно ластясь, потёрся щекой об Аверинскую макушку, погладил Аверина по плечу и прижался к нему сзади, нахально перетягивая одеяло на себя.       Аверин беззвучно затрясся от смеха и покрепче обхватил гневно сопящего Радзинского.       — Не убивай его, — дрожащим от смеха голосом прошептал он. — Он не со зла.       — Да-да. Я чисто по недомыслию и дикарской простоте нравов, — тихонько поддакнул из-за его спины Арсений.       Радзинский обречённо выдохнул и прикрыл пятернёй глаза. Радовало его в этой ситуации только одно: Арсений не решился пристроиться на ночлег с его стороны. Нужно было признаться, что Арсений возбуждал. Как, чем — непонятно. Но будоражил, дразнил, в один миг доводил до белого каления. Чем это могло закончиться? Ясно чем. Почему — неясно, а чем — ясно.       — Я напьюсь, когда ты уедешь, — процедил Радзинский сквозь зубы.       — От огорчения? — невинным тоном поинтересовался Арсений.       Радзинский не ответил, потому что Аверин невесомо поцеловал его в уголок губ и игриво пощекотал под футболкой.