Травник

Он приехал в Данстар рано утром, на торговой телеге, везущей вино и снедь для таверны. Морщинистолицый старик с густой седой бородой, из тех, что до самого конца остаются крепкими, жаждущими жизни. Такие могут пережить всю родню: и братьев, и супругу, и детей, — на много лет. Отец нарёк его Ньялом, чемпионом, и, видимо, не зря. Даже в старости Ньял не сгорбился, не потерял силу и энергию. Снеговые облака затянули всё небо, краски недавнего рассвета лишь немного разбавляли их серость. Когда телега едва въехала в город, старик закинул на плечи мешок, расплатился с возницей и спрыгнул на снежную дорогу. Размял затекшее тело, осмотрелся. Похрустывая ещё свежим снегом, зашагал к избе с холодными, тёмными окнами. Ньял быстро нашёл её, глухую и нежилую. Сын в последнем письме всё хорошо описал, и указания насчёт имущества — жалких крох, на самом деле — дал подробные. Грамотный был человек. Жаль, глупый. Не хватило разума на войну не соваться. Ключ, почти обледеневший на уличном морозе, туго и со скрипом отпер дверной замок. Ньял вошёл в мёртвую избу и закрыл за собой дверь. Холод в доме был зверский, собачий, поэтому первым делом старик растопил печь, благо, дрова ещё от сына остались. Ньялу не нравилась эта затея с переездом. Старость — не лучшее время для перемен, да и Данстар — городишко небольшой, не любят в таких новичков. Здесь семьи живут много поколений, и Ньял понимал, что долго будет считаться чужаком. Но селенья, соседние с тем, в котором он жил, спалил дракон; и Ньял, собрав свои сбережения и кое-что из скарба, отправился в Данстар, город, где жил его сын. Сын работал в шахте, но мечтал учиться морскому делу. Мальчик любил старые сказания; наверное, на учёбу вдохновился, наслушавшись местных сказок о чудесах плаваний. Но едва он успел научиться сносно читать и писать, до Данстара дошли слухи, что сам ярл Ульфрик Буревестник, защитник нордской веры, собирает людей на новые битвы с Империей. И единственный сын Ньяла, к несчастью, родившийся мечтателем, ушёл. Навсегда. Осталась только замёрзшая изба и крохи давних запасов на зиму. Ньял очень любил сына, но простить его последнюю, губительную глупость пока не мог. Да и не до того было. Старик старательно обживал новый дом. Выметал и вымывал грязь, пыль, сор; старательно осмотрел стены и окна, запоминая, где надо заткнуть щели; проверял, что съестного осталось в кладовой. Жители Данстара, проходившие в этот день мимо избы, удивлялись: дом мертвеца, заброшенный и холодный, вдруг снова ожил, в окнах заплясали тёплые отблески огня в очаге, изнутри слышался какой-то скрежет, шорохи. Неужто новый жилец объявился? А Ньял меж тем провозился целый день. Он никогда не чурался «женской» работы, даже пока его старуха жила. Жена Ньяла была, как и он сам, травником. Они привыкли всю работу делать вместе, так выходило быстрее и проще. Поэтому после кончины супруги дела дома не застыли на месте, а доход от травничества только множился. Как и сейчас, Ньял тогда забивал грусть и тоску от смерти близкого прилежной работой. Эта тактика никогда его не подводила. Старик закончил только к вечеру, когда в снежных тучах растворились последние отблески заката. Дом был чист, все щели законопачены, в очаге потрескивал огонь. Оживление избы примирило Ньяла с новым жильём, но всё равно старик чувствовал себя нездешним. Ощущение отчуждённости только возрасло, когда он пошёл поужинать в таверну — не хотелось возиться с сыновьими припасами, слишком устал. В «Пике ветров» старик сел поближе к очагу, один. В этот раз с ним никто так и не заговорил, только разглядывали настороженно.

***

Ко всему люди привыкают. И Ньял, спустя несколько недель, смог привыкнуть к Данстару. Завёл новых знакомых, договорился с местным алхимиком о сотрудничестве. Старый травник умел не только находить нужные растения, но и выращивать их дома. С собой в Данстар он привёз семена разных трав: вайтранскую пушицу, собачий корень и ядовитый колокольчик из Морфала, язык дракона из тундры Истмарка, горноцветы всевозможных сортов, полынь и мяту, чабрец и душицу, ядовитые цикуту, аконит и беладонну из Сиродила и многое, многое другое. Травы были главным делом жизни Ньяла, его страстью. Предыдущий дом травника на весну и лето превращался в душистый, пёстрый сад. Большую часть вещей, с которыми Ньял приехал в Данстар, составляли тщательно запакованные семена и корешки. Да, работы над новым домом-садом будет много, но Ньял любил труд. О любых печалях за работой забывается, и жизнь, длиной больше, чем в сто лет, только подтверждала. Иногда Ньял забывал, сколько ему — сто десять или сто шесть. Может, сто тринадцать. Больше ста точно, спасибо бабке-альтмерке, передавшей часть своего долголетия потомкам. Да и отец Ньяла, проживший сто семьдесят пять лет — или около того — был человеком со своими секретами. В далёкой-далёкой молодости его знали как Защитника Сиродила и поговаривали, что он водит дружбу с даэдра. Ньял не верил. Его отец ненавидел даэдра и научил сына никогда им не верить. Ньял очень гордился своим отцом, и не только за звание Защитника. Его отец был просто хорошим человеком.

***

Вечер. Таверна «Пик ветров» была полна уставших шахтёров и моряков. Ньял тоже здесь сидел, молча слушал сплетни за кружкой медовухи. Его руки болели от усталости: зачатки сада в доме положены, и старик в ожидании первых всходов занялся своим вторым делом — резьбой по дереву. Знакомое дело сильно увлекло, и Ньял не заметил, как прошло время. Теперь по телу разливалась приятная усталость; мысль, что за день много сделано, приятно грела душу. Спустя какое-то время после приезда в Данстар Ньяла к себе в компанию позвали легионер на покое Хорик Полруки и старый усатый моряк Гутрум. Втроём они выпивали по вечерам, изредка обмениваясь новостями, стоившими внимания. В этот раз первым заговорил Гутрум. — Слышал, что Весул домой возвращается, везёт с собой какую-то очередную диковинку. Хорик фыркнул, проворчал что-то про «учёного бездельника» и уткнулся в кружку. Ньял поинтересовался: — Что за человек? — Чудаковатый. Бредит каким-то культом, в котором его предки состояли. Всю жизнь разыскивает вещички, с этим культом связанные. Как-то приволок старую дырявую красную тряпку и у себя на стене повесил. Да ей полы мыть стыдно, а этот зовёт «знаменем» и стену украшает. И так во всей избе, — Гутрума передёрнуло. Ньял про себя отметил, что даже его сын-глупец до такого не опустился бы. — Что за культ хоть? — Да секта это была, секта! — Хорик оторвался от выпивки, — тёмная, даэдра поклонялась, хотела конец света устроить. Императора погубили, сволочи, а с ним — и всю Империю. У Ньяла потемнело в глазах от гнева. Значит, здесь, в городе, живёт потомок той швали, что чуть не погубила его возлюбленного отца. И не просто живёт, а собирает по кусочкам остатки проклятого культа. Потратил всю молодость на эту дрянь, жизни без неё не… — Эй, Ньял, остынь. — Хорик тяжело опустил уцелевшую руку на плечо травника — перебесится малец и забудет. Или поймёт когда-нибудь, что гадость собирает, а не прошлое. Но Ньял не остыл. Извинился перед собутыльниками, заплатил за медовуху и ушёл домой, где почти сразу лёг спать. «Хватает же идиотов», — думал, ворочаясь в постели. Но вид почти родного дома, своего убежища и будущего сада, уже отвлёк от злых мыслей, и Ньял быстро уснул.

***

Старуха Фрида, местный алхимик, оказалась той ещё мошенницей. Ньял прекрасно помнил цены на семена кровохлёбки, растущей где-то на севере владения Вайтран, чтобы знать: старая брюзга заламывает цену втрое. И ещё клянется и божится, что продаёт с хорошей скидкой! Немыслимая наглость. Возмущённый Ньял упрямо торговался. В алхимической лавке было по-приятному тепло. Пахло, как от мешка со специями — несильно, но разнообразно. Старуха хоть и была обманщицей, но работала с душой. Если наш травник не горячился так во время торга, то был бы очень доволен качеством препаратов. Брюзга Фрида была непреклонна, и Ньял сдался. Получил заветный свёрток с семенами, расплатился и сердито вышел из лавки. Не лучший выдался денёк. Ньял, ворча про себя, хмуро шагал по подтаявшему снегу домой. Наступил месяц Первого Зерна, месяц Первоцвета, постепенно стaновилось всё теплее и теплее. Гутрум с нетерпением ждал, когда вечные северные льды достаточно отойдут, чтобы начать выходить в море. Солнце, скрытое всю зиму тучами, снова светило. Его по-весеннему чуть тёплые лучи обрадовали Ньяла, и тот даже был почти готов простить жадность Фриды — в конце концов, она всё же достала ему нужные семена — как путь старику загородил тощий мужичок в красном балахоне. Весь какой-то нескладный, плюгавенький. Протягивал Ньялу кусок бумаги. — Чего тебе, парень? И прекрати совать мне свою бумажку, я на ней ни скампа не разберу. «Спросил на свою голову», — обреченно подумал Ньял, видя, как радостно мужичок набирает в грудь побольше воздуха. — Позвольте пригласить вас в наш новый музей в Данстаре! Ньял опешил. Музей? Здесь? — Что за музей хоть? — О, он посвящён величайшему тайному сообществу всего Тамриэля, которое когда-то смогло изменить саму историю. Я говорю о Мифическом Рассвете, культе, который… Дальше Ньял уже не слушал. Этот щенок восхваляет секту, чуть не погубившую Нирн. Поёт тем ублюдкам оды. О, травник сразу понял, кто перед ним стоит. Поэтому грубо перебил длинную речь: — Ты — Сил Весул, так? Послушай-ка меня: я не знаю, где ты собираешься открывать… — сдержал грубое слово, — музей, и это к лучшему. Сворачивай эту свою глупость и больше не трогай. Сектанты из Мифического Рассвета — не те, кем стоит восхищаться, и… — Господин, позвольте мне самому решать, кем восхищаться, а кем — нет. Мои предки занимали высокое положение в культе Рассвета, и они были великими людьми, державшими в руках судьбу целого мира. А вот это Ньял терпеть не собирался. Гнев, подобно хмелю, затуманил голову. Не думая, старик коротко и без размаха ударил, повалил Весула с ног и сломал нос. Наверное, если бы не вовремя скрутивший и оттащивший брыкавшегося травника стражник, то вряд ли Сил Весул вернулся домой на своих двоих. Крепкий хват стражника урезонил не в меру прыткого для своего возраста старика. Он больше не пытался пнуть зарвавшегося неуча, только зло смотрел изподлобья. Ему не было совестно. Только вдруг проснувшийся голос разума зашептал: «Ньял, угомонись. Ты в этом городе ещё новичок, только-только за чужого считать перестали. Не порть себе репутацию окончательно». И Ньял послушался. Заплатил стражнику штраф, зло посмотрел на жалко раскинувшегося на снегу Сила Весула и сердито потопал домой. На душе было совершенно паршиво.

***

Успокоиться после драки окончательно Ньял смог только через день. Старик, зажав в зубах несколько гвоздей, сколачивал на улице новый шкаф из несгнивших досок старого и новой древесины. Работал и вспоминал. К моменту его рождения Мифический Рассвет был уже обезглавлен, последних его членов затравливали, ловили и предавали казни за измену Империи. Отец никогда не говорил об этой секте: все свои знания о ней Ньял получил, когда стал взрослым, из книг и старых выпусков «Вороного Курьера». Мифический Рассвет убил Императора и сделал всё, чтобы династия прервалась. После завершения Кризиса Обливиона мир и покой продержались недолго: всего лишь около года. Первые тревожные заметки Ньял находил в газетах, датированных вторым-третьим годом четвёртой эры. Мелкие бунты в провинциях, распад Гильдии Магов. Беспорядки в стране. Назревающая атмосфера катастрофы. Нищета, участившиеся заметки о пропавших без вести. И всё из-за Мифического Рассвета. Ньял прочёл много газетных вырезок, но более ярким примером для него служило собственное детство и юность, прошедшие в деревне близ Брумы. Страх матери выходить на улицу после наступления темноты. Отец, которого несколько раз заносили домой на руках несколько мужчин. Ньяла тогда запирали в его комнате, а когда выпускали, все полы в доме были чисто перемыты, а на тряпке для пола проступали следы неотмывшейся крови. Позже Ньял узнал, что остатки Мифического Рассвета много раз подсылали убийц к его отцу. Однажды в схватке с убийцей пострадал невинный человек, и семье Ньяла пришлось уехать, чтобы не навлекать беду на головы соседей и друзей. Потом, много позже — Великая война. Кошмар, ужас и смерть. Погибшие друзья, осиротевшая и горько плачущая жена. Постоянная нехватка трав для целительных настоев и припарок, жизнь впроголодь. Постоянное предчувствие, что совсем скоро, может, даже завтра, на границе селения засверкают позолоченные эльфийские шлемы; собранные на всякий случай вещи первой необходимости, убежище в лесу. И всё — из-за прерванной династии Септимов. Из-за Мифического Рассвета. За это Ньял ненавидел секту всей душой. За то, что даже после своей смерти она разрушала и убивала. Молоток попал мимо гвоздя, по пальцу. Ньял мгновенно отвлёкся от тяжёлых воспоминаниях. От боли глаза заслезились. Быстрой походкой травник пошёл к дому, молясь, чтобы это был не перелом. Накладывая на палец компресс — не перелом, только сильный ушиб, — старик вдруг подумал, что Сил Весул, чудаковатый охотник за памятью о Рассвете, имеет мало отношения к делам культа. Да, глупец, каких мало, но вряд ли он гордится теми бедами и разрушениями, которые принесли Тамриэлю дела секты. Не тот тип характера. Ньял, со своим долгим жизненным опытом, мог судить. К тому же, вряд ли жизнь у парня была приятной: он происходил из семьи, находящейся в опале из-за своих дальних предков. Наверняка семья Сила Весула стыдилась их, может, даже чувствовала на себе вину за последствия их проступков. И, неожиданно для себя, Ньял его простил. Весна в Данстаре в этом году была неожиданно тёплой и ранней. Снег сошёл уже к концу месяца Первоцвета, по прогнозам Ньяла, к середине Рук Дождя уже набухнут первые почки на кустах снежноягодника. Гутрум надолго уходил в море. Как-то травник попросил его взять с собой, но старый моряк отказал: «Ты всю жизнь провёл на суше. Не думаю, что море примет тебя. Не лучшее время меняться — старость». Ньял принял его отказ, но насчёт старости уже начинал сомневаться. Как-то вечером в «Пике Ветров» Хорик Полруки и Ньял сидели вместе около очага. Гутрум был в море. — Слыхал новость про Весула? — Хорик избегал любого упоминания о нём после драки, поэтому было странным, что чудаковатый горемыка вновь стал темой для разговора. — Нет, что он натворил? — Поговаривают, что нашёл наёмника, заплатил ему целую кучу денег и отправил по свету искать обломки какой-то даэдрической штуки, которая принадлежала самому Дагону. И вот этот наёмник сегодня вернулся, и утром его и Весула видели уходящими в горы. По слухам, где-то там есть святилище Мехрунеса. Странно всё это, не находишь? Ньял помолчал немного, обдумывая ответ. — Если всё пройдёт удачно, и они вернутся, парень уже будет непохож на себя прежнего, это точно. Хорик фыркнул. — Если вообще вернутся. Больше эта тема в разговоре не всплывала. Сила Весула Ньял встретил через два дня. Тот жалко выглядел: осунувшийся, с чёрными кругами под глазами, и взгляд несчастный. При виде травника Весул инстинктивно сжался. Старику стало стыдно. Да этот Сил в душе совсем мальчишка, а он, взрослый вроде бы человек, на него с кулаками полез. Надо бы извиниться и предложить чего-нибудь. В запасах у Ньяла вроде бы ещё оставались прошлогодние смеси из сухих трав от бессоницы, а то парень совсем плохо выглядит. В конце концов, он столько прошлялся по миру, что в родном городе чувствует себя не то чужаком, не то новичком. А новичкам лучше держаться вместе, не так ли?