am 4:44

Bang Yong Guk ft. Daehyun (B.A.P) — I Remember

— Что сказал Джэхён-хён? — шепчет на ухо Донхёку Марк, не забывая прикрывать рот рукой, чтобы особо проворные из фанатов не прочитали по губам. Донхёк смеётся со слов старшего так искренне и солнечно — ярко, что Марку тоже хочется знать. Он недоверчиво прожигает его взглядом и вопросительно выгибает бровь. — Ну так что там? — Он сказал, что ты дурак, — говорит Донхёк и самодовольно улыбается, проговаривая последние слова особенно чётко и по слогам. Марк вполне ожидаемо ощетинивается и как-то по-детски обиженно отодвигается от младшего, сдвигая брови к переносице. — Сам такой. Донхёк собой более чем доволен. Он улыбается широко-широко и одновременно машет всем присутствующим фанатам, время от времени задирая голову вверх и не обделяя тем самым никого. Шумный фансайн проходит в привычном оживлённом темпе и Донхёк чувствует уже сейчас как усталость с каждой минутой оседает где-то внутри, заменяя собой бьющую с самого утра ключом энергию и жизнеспособность в принципе. В ушах ощутимо гудит и руки от бесконечного подписывания альбомов перестают слушаться, а по виску стекает капелька солёного пота. Фанатам нет конца, а фансайн будет длиться вечно — заключает в мыслях он, но всё так же ослепительно улыбается каждой подошедшей к нему девушке (иногда даже и парням). Донхёк вообще-то рад отдавать им свою энергию, потому что она окупается взамен куда большим — фанаты любят беззаветно и преданно, отдавая любимым артистам всю свою любовь и свободное время. От навязчивых мыслей его отвлекает стафф, мужчина из которого ставит перед донхёковским лицом пластиковый стаканчик с кофе. Донхёк тянет носом воздух и вдыхает горьковатый запах горячего напитка — такого жизненно необходимого сейчас. — …день рождения Марку? — Донхёк вгрызается зубами в пластмассовую трубочку, старательно подписывая альбом для подошедшей фанатки, и не сразу понимает, что она обращается к нему. Он виновато поднимает глаза, уже готовый переспросить, но девушка знает его куда лучше, чем он думал, и она не ошибается, когда послушно повторяет второй раз успешно прослушанную Донхёком фразу. — Что ты подаришь Марку на день рождения, Донхёк-а? Ему откровенно не хочется отвечать на заданный вопрос — Марк сидит слишком близко от него и всё прекрасно слышит — но донхёковская альтруистичность оказывается сильнее. — Медиатор для игры на гитаре, — коротко отвечает он, украдкой поглядывая на будущего именинника, всей душой надеясь, что тот ничего не расслышал. — Только это пока что секрет. Девушка беззлобно хихикает и, кажется, хочет сказать что-то ещё, но стафф подгоняет остальных фанатов в очереди, заставляя её пройти дальше. На фоне проигрываются песни из их нового альбома и шатен сам не замечает, как начинает подпевать слова «0 mile».

***

Донхёк балансирует по тонкому канату, пытаясь максимально сосредоточиться и не оступиться, но резкий оглушительный звук выбивает из-под его ног теперь уже дюймовую нить и он тяжёлым грузом идёт ко дну, отбивая себе лёгкие при падении пластом в воду. Он рефлекторно пытается вдохнуть, но солёная вода проникает в нос и заполняет собой дыхательные пути, выбивая оставшийся кислород. Горло сжимает, словно на него только что надели шипованный ошейник железными раскалёнными прутьями внутрь, а страх костлявыми липкими пальцами проникает прямо под кожу, расцарапывая огромную сияющую дыру, поглощая каждый миллиметр души. Донхёк изо всех сил выискивает в голубой бесконечной плоскости воды хоть что-нибудь, за что можно было бы ухватиться, что-нибудь, что помогло бы вырваться на землю, на спасительные берега и почувствовать под ногами твёрдую поверхность. Жить по-настоящему хочется, но дно океана тянет, а солнце в небе угасает с каждой секундой, превращаясь в яркое пятно на сетчатке глаза. Паника разъедает мозг и не позволяет даже пошевелиться, а осознание безвыходности и приближающейся смерти затуманивает разум. Донхёк кричит. Кричит громко и навзрыд, вода оглушает и вытягивает все жизненные силы, но изо всех сил он зовёт на помощь, а инстинкт самосохранения не позволяет сдаться без боя. Но из горла не выходит ни единого звука. Донхёк открывает рот и так же безрезультатно его закрывает. Донхёк кричит молчанием. Обессиленно закрывая глаза, он просыпается в своей комнате. Вокруг только тишина и мрачно настолько, что даже сопящего на соседней кровати Доёна он замечает только спустя пару секунд, когда глаза привыкают к темноте. Страх, всё ещё оставшийся после ночного кошмара, не уступает место необходимому сейчас спокойствию, и Донхёк всё ещё боится. Боится, что в момент, когда он будет тонуть, никто не протянет ему руку, хладнокровно оставляя умирать. В ушах звенит и он действительно не может понять — звук доносится извне или всё же это больное воображение и остатки не выветрившегося кошмара. Он ворочается на кровати, засовывает голову под подушку и с силой прижимает её к голове, но даже это не спасает от навязчивых звуков. Донхёк беспомощно раскидывается в позе звёздочки и тупо пялится в потолок. Ждёт от него помощи. Ждёт, что бездушный белый потолок решит его проблемы и обеспечит счастливую жизнь на сто лет вперёд. Но потолок не отвечает и совершенно не подаёт признаков жизни — было бы странно, если бы да — и Донхёк фыркает, поднимаясь с нагретого места на кровати. Когда в голове рассеивается ночной туман, Донхёк начинает понимать, что звук доносится из соседней комнаты, а ещё замечает, что уже далеко за полночь, но кому-то всё ещё не спится. Шатен просовывает голые ноги в любимые доёновские тапки с человеком-пауком и тайком выходит из комнаты, решая оторвать уши тому, кто настырно не даёт спать всем трудящимся. Почему-то он совсем не удивляется, когда приходит к комнате лучшего друга и Сычена с Ютой. Видимо, последних в комнате нет, иначе Накамото сам оторвал бы уши любому, кто мешает его сну. Донхёк осторожно приоткрывает входную дверь и заглядывает внутрь — комната освещается светом настольной лампы и сидящий на стуле возле письменного стола Марк трижды чертыхается, когда пальцы соскакивают со струн чёрно-красной гитары, получая на выходе странный искажённый звук. Донхёк пристально следит за всеми движениями старшего и даже забывает, что пришёл сюда, вообще-то, разбираться с нарушителем спокойствия. Осознание приходит неожиданно и будто вытягивает его из сна. Донхёк осмеливается выйти из укрытия и зайти в комнату, прикрывая за собой дверь. Марк удивлённо вскидывает брови, прижимая рукой струны гитары и предотвращая посторонние случайные звуки. — Ты чего не спишь? — тихим голосом говорит он, когда Донхёк садится позади него на мягкую пустую кровать Сычена. — Поздно уже. Младший вопросительно наклоняет голову к плечу, раздумывая, не шутит ли сейчас Марк. — Всё то же самое я пришёл спросить у тебя, — заключает он, подпирая голову рукой, когда ставит локти на стоящий рядом письменный стол. — Ты в курсе, что уже поздно? И чем ты тут занимаешься? Марк тушуется, но гитару не прячет — смысла в этом нет и Донхёк рассмотрел её всю, тем более, неизвестно, сколько он простоял за дверью и что мог увидеть. — Я знаю, я уже ложусь, — бормочет старший, но с места не двигается. — Вообще-то ты меня разбудил, хён, — заявляет Донхёк и улыбается так лукаво, что даже Сатана сейчас бы позавидовал. — Тебе придётся отработать. Он хлопает по кровати рукой рядом с собой, призывая старшего на это место. Марк уверен — Донхёк придумает ему в наказание что-то страшное и очень смущающее. Но на кровать присаживается, держа гитару всё так же в руках. — Ну и что ты придумал? Придумал ведь, по глазам вижу, — Марк ворчит недовольно, но недовольство больше показное и ему становится интересно. — Ты научишь меня играть на гитаре, вот что я придумал, — младший подсаживается ближе и тянет руку к заветной гитаре, но Марк убирает её. — Эй, ну алло! — Время уже позднее, спокойной ночи, Ли Донхёк, — безаппеляционно чеканит каждый слог старший, берёт чужие руки в свои ладони и заводит донхёковские кисти за его же спину, показушно отрицательно мотая головой. — Ты пойдешь спать, спокойной ночи. — Нет, ты научишь, — Донхёк соглашается играть по его правилам и подаётся вперёд, приближаясь к лицу Марка близко настолько, что даже в свете настольной лампы вполне может разглядеть пушистые ресницы и почувствовать чужое дыхание совсем рядом. Марк отстраняется с громким фырканием — он и не рассчитывал, что Донхёк легко сдастся, но попробовать, конечно, стоило. — Иначе я всем расскажу, почему в последние дни ты выгоняешь Юту и Сычена из комнаты, оправдываясь тем, что разговариваешь с родителями по скайпу. Учти, Юта-хён страшен в гневе и ему очень не нравится спать на диване в гостиной. Что скажешь? Марк обречённо тяжело вздыхает и с этим вздохом, как ему кажется, его душа покидает тело и разум. Донхёк не был бы самим собой, если бы не добился своего. Старший ставит чёрно-красный инструмент перед собой и она оказывается между ними обоими, в опасной близости к младшему, что не очень-то радует Марка, который свою гитару в принципе мало кому позволяет трогать. Его гитара — его ребёнок и его душа, никак иначе. Донхёк бережно водит пальцами по чёрному полисандровому корпусу — на ощупь приятно и отдаёт теплом рук Марка, который пять минут назад держал ладонь на этом месте. Он замечает, как боязливо поглядывает на него друг и как он в случае чего готов защищать драгоценную игрушку от вездесущих ручонок Донхёка. Марк забавный, вроде не ребёнок уже давно, а так переживает. Донхёк хочет помучить его дольше и — совершенно случайно — задевает пальцами случайные струны, вызывая какое-то странное звучание и довольствуется реакцией старшего, который места себе не находит, закусывая нижнюю губу. — Стоп, так мы далеко не продвинемся, — не выдерживает Марк, забирая гитару и подсаживаясь к Донхёку ближе, возвращая инструмент теперь уже на свои колени. — Я покажу тебе, а ты потом повторишь. Донхёк кивает — ему в принципе не нужна ни практика, ни уроки, ни тем более гитара — он просто должен был шантажировать старшего. Ну надо было. Марк неровно сгибается чуть ли не пополам, наклоняясь к гитаре и разглядывая в полутьме струны — Донхёк не сразу понимает — сияют ли глаза Марка от азарта или это просто отблески. Старший слишком трепетно держит инструмент, пальцами проходится по шести карбоновым струнам и улыбается легко и удовлетворённо. Донхёк засматривается на его лицо, хотя и не должен вообще-то. Марк зажимает пальцами левой руки струны на грифе, а пальцами правой извлекает звук, мелодия кажется смутно знакомой, но Донхёку думается, что она скорее придуманная наспех. Гитара находится прямо перед ним, опираясь на колено и левой рукой старший обхватывает гриф снизу, опираясь большим пальцем на его тыльную сторону. Струны зажимаются им подушечками пальцев и только сейчас Донхёк обращает на них внимание — пальцы Марка источены до мозолей, а подушечки горят красным, стёртые чуть ли не до уровня ногтей. Палец левой руки и вовсе заклеен пластырем и Марк старается не использовать его, но постоянно срывается, кусая внутреннюю сторону губы — должно быть, рана на пальце даёт о себе знать и жжётся огнём каждый раз, когда старший случайно задевает её. Донхёк смотрит на его руки как завороженный — Марку, определённо, очень больно сейчас, но он продолжает упрямо наслаждаться процессом игры и не замечает сочувствующих взглядов. Он сейчас вообще не смотрит никуда, кроме излюбленной игрушки. Донхёк знает — заворожила, приворожила, привязала к себе, но душит в себе внезапно вспыхнувшие всполохи ревности. Донхёк протягивает руку к его правой руке и трогает пальцы — Марк дёргается от неожиданности, но молчит, послушно позволяя младшему трогать, щупать и рассматривать свои израненные пальцы. Донхёк ничего не делает, кроме того, что осторожно проводит по шелушащейся коже ногтями и как-то рефлекторно дует на неё. — Мне не больно, — усмехается старший, но произносит слова ему уже почти на ухо. Донхёковская невинность и впечатлительность кажутся такими по-детски умилительными сейчас, когда часы в гостиной бьют пять часов утра, а за окном лениво растягивается рассвет. Всё, о чем думает Марк — этот момент идеален, а такой Донхёк куда больше нравится ему, пожалуйста, не уходи, ты нужен мне таким сейчас, а я постараюсь сохранить все как есть, и не позволю тебе это разрушить. — Почему ты играешь без медиатора? Тебе не нужны больше пальцы? — возмущения Донхёка в один миг разбивают царящую умиротворённую атмосферу и Марк даже пугается немного, но только совсем чуть-чуть. — Хён, это ведь важно. — Я дождусь твоего, — Марк очень не хочет говорить этого и даже молчит слишком долго, но прожигающий донхёковский взгляд выбивает из него ответ чуть ли не в буквальном смысле. — Я даже играть-то особо не умею. И учиться начал только сегодня, после того, как ты на фансайне признался. Я пробовал учиться до этого, но свободного времени мало, а для такой малышки нужно больше. Марк смущённо отводит взгляд и всматривается в пол, будто там действительно есть, на что посмотреть. Но избегать Донхёка сейчас как-то жизненно необходимо. Донхёк вымученно кладёт голову на плечо старшего и зевает, поглаживая внутреннюю сторону ладони Марка, задевая перемотанный пластырем палец старшего. Тот молча следит за его действиями и утыкается куда-то в чужую каштановую макушку, Донхёк пахнет шоколадом и уютным теплом. Сонным он кажется беззащитным ребёнком, который ходить научился едва, Марк хочет жить этим моментом всегда, потому что с наступлением нового дня в его жизнь снова вернутся сарказм, тупые шутки и извечные капризы. А ещё бесконечная ругань и напоминания о том какой он, Марк Ли, безрукий и беспомощный. Старший зарывается носом в его волосы и позволяет гитаре в руках с глухим стуком упасть на пол — сейчас инструмент не имеет смысла, он возненавидит себя за это потом, когда минутное блаженство покинет разум и позволит мыслить трезво. Когда Марк начнёт осознавать себя. Донхёк сопит почти неслышно, но в тишине утра его дыхание — единственное, что слышит Марк. Старший осторожно тянет его на кровать за собой, стараясь не разбудить. Донхёк не просыпается.

***

— Где моя гитара, мать вашу? — распыляется Марк, сжимая руки в кулаки и гневно зыркая на присутствующих в гостиной Юту и Донхёка. — Она ещё вчера была у меня! Гитара была у него ещё утром, но никому об этом знать не следует. Просто проснувшись утром, Марк не обнаружил рядом с собой ни гитары, ни Донхёка, что автоматически делает главным подозреваемым упомянутого младшего. Донхёк хищно скалится и вызывающе-нагло смотрит в глаза Марку, будто ждёт от него чего-то. Марк решает, что убьёт его сейчас же. Жестоко и без права на помилование. — Ты слишком много внимания ей уделяешь, — без тени страха говорит Донхёк и Марк мысленно прикидывает, где собственными руками выроет ему могилу. — Играть будешь только при мне и в своё свободное время. Я составлю график. Донхёк прячется за Юту, принимая оборонительную позицию, а Марк в мыслях зачем-то считает овец, надеясь, что это его успокоит. — Твоя гитара у Тэёна, он до сих пор задаёт по тысяче вопросов откуда она и кто её принёс, — по-отечески улыбается японец. — Донхёк сейчас её принесёт. — Что сделаю? Я? — Да, иди, а то все узнают, чем вы занимаетесь по ночам. Щёки младшего вспыхивают красным, а Марк вопросительно выгибает бровь и смотрит на Юту, подталкивающего Донхёка к выходу из гостиной. Тот возмущается громко, но лицо прячет и всё же идёт к Тэёну. — Хён, откуда ты знаешь? — Марк присаживается рядом и сам немного алеет, но стойко не отводит взгляда. — Когда ты узнал? — Я просто предположил, но вы сами выдали себя с головой, — Накамото полон ехидства и ему откровенно весело. — Итак, чем вы занимаетесь по ночам? Марк тяжело вздыхает и намеревается бежать, но Юта держит его за запястье. Похоже, им предстоит долгий разговор.