Nuestra Senora de Guadalupe

      Летом 1554 от Рождества Христова года я, Антонио Веласко, брат ордена миноритов, начинаю эту рукопись, дабы поведать христианскому миру удивительную историю о Господнем чуде и заступничестве Пречистой Девы Марии Гваделупской, свидетелем которому я стал во время своего миссионерского служения в Новой Испании. Последнего свидетеля правдивости моих слов — отца Бенедикта Отрантского — Господь призвал к себе три года назад, и я решил на склоне лет записать эту историю, дабы сохранить в веках свидетельство превосходства божьих сил над силами сатанинскими. Случилось это в январе 1531 года от Рождества Христова в деревне на севере Мехико, где крестьянину Хуану Диего в декабре на холме Тепейак явилась в сиянии величия Пресвятая Богородица Гваделупская…       На сплетенных из травы носилках распростерлось изуродованное тело молодого индейского мужчины. Его голова с длинными неостриженными волосами была неестественно вывернута в сломанном позвоночнике, на шее и плечах багровели следы от клыков и когтей крупного хищного зверя. Вокруг носилок собралась почти вся деревня, люди мрачно и скорбно молчали, разглядывая труп, и только безутешная вдова убитого тихо всхлипывала, утирая слезы грязными ладонями.  — Впервые ягуар нападает на человека здесь, — наконец, нарушил тишину один из индейцев. Он говорил на странной смеси испанского и науатля, но присутствующие в толпе два францисканских монаха его понимали.  — Это был ягуар? — спросил старший, лысеющий отец Бенедикт, живущий и работающий в этой деревне уже два года.       Индеец кивнул, присел на корточки и с неприятным влажным хрустом повернул голову усопшего, возвращая ей естественное положение.  — Да, ягуар. Он напал с дерева и сломал шею. Не успел съесть, его отогнали Айаутеотль и Иципальтотека.       Монах укоризненно покачал головой.  — Марио, их зовут не так.       Индеец безразлично повел плечом: какое ему было дело до имен, когда совсем рядом с деревней появился ягуар-людоед?  — Ягуар никогда не подходил так близко. Это плохой знак.  — Зима выдалась холодная, зверь голодает, — отрезал отец Бенедикт, пряча озябшие руки в широкие рукава рясы. — Нужно сказать солдатам, пусть поймают и убьют его, пока он не начал нападать снова.       Марио поджал губы, но спорить не стал. У него, как и у всей деревни, было свое мнение о происходящем.       Когда на новопостроенный Мехико со Сьерра-Мадре пришли снежные тучи и холодные ветра, испанцы кляли непредсказуемую погоду Нового Света и одевались теплее, но индейцы, горстка выживших после захвата Теночтитлана, суеверно причитали о божественном гневе. Шла пятая, нечетная Эра, Эра Тескатлипоки, капризного и гневливого божества, принесшего гибель великой империи мешика, наслать на мир снежную бурю было вполне в его характере.       Отец Бенедикт старался по возможности пресекать сплетни. Он искренне расстраивался, когда индейцы при нем поминали своих богов, неизменно начинал пространную проповедь о единственном Боге, Боге христиан, но его как будто не слушали. Индейцы ходили на воскресные проповеди, оставили свои чудовищные ритуалы, но монах чувствовал, что их сердца не в полной мере принадлежат истинной вере.       Когда месяц назад Хуану Диего явился образ Богородицы, Бенедикт ликовал. Пусть даже это придумка крестьянина, пусть даже всего лишь сон, но то, что индеец узрел не одну из своих диких богинь, а Пречистую Марию, уже стоило тех лет, которые францисканец потратил. Конечно, он отпустил восторженного крестьянина к епископу де Сумаррага, без особых надежд, лишь в качестве поощрения, и нисколько не удивился, когда достопочтенный служитель веры отказал в постройке храма на холме. Поэтому постройкой крохотной капеллы занимался сам Бенедикт, прибывший Антонио и несколько индейских добровольцев. Монахам казалось, что, установив храм в знакомом индейцам месте, они подстегнут их дикие разумы к свету истинной веры.       Сегодняшней ночью одного из самых ярых строителей загрыз ягуар. Ужасно, горько, но Бенедикт отказывался видеть в этом происки каких-то темных сил.  — Солдаты не поймают ягуара, — неожиданно выступил мальчишка, один из сопровождавших убитого. — Ягуар — могучий зверь, хитрый и ловкий, его могут поймать только самые умелые охотники.  — И все-таки мы попытаемся, Аурелио, — улыбнулся отец Бенедикт. — Мы не можем рисковать вашими жизнями, у вас много работы в поле.       Аурелио-Айаутеотль скис и скрестил на груди руки. Он был совсем молод и еще недавно бегал по деревне в длинной рубашке, а теперь, дорастя до тринадцати годков и надев маштлатль, всеми силами изображал взрослого.       Плач вдовы стих. Уставшая женщина бессильно опустилась на землю рядом с травяными носилками и положила голову на грудь мертвого супруга. Брат Антонио погладил ее по плечу ладонью.  — Мужайтесь, моя дорогая. Он отправился в лучший мир.       Отец Бенедикт одобрительно кивнул.  — Ну что же, — преувеличенно бодро начал он, — я надеюсь, брат Антонио поможет мне в организации панихиды, верно, брат Антонио? Вы все сможете попрощаться с усопшим. Давайте унесем его с мороза в дом.       Пара индейцев подхватила носилки и поволокла безжизненное тело. За ними на земле оставался четкий след из песка: снега было так мало, что даже легкие следы обнажали рыжую землю под ним. Следом потянулась процессия из семьи и друзей убитого, монахи задержались, тревожно поглядывая на холм, на вершине которого отчетливо чернел каркас будущей часовни.  — Я отправлюсь в Мехико и попрошу помощи, — вызвался брат Антонио.       Отец Бенедикт покачал головой.  — Нет, брат мой, ты нужен мне здесь. Индейцы полны сомнений и скорби, духовные наставники необходимы им, как никогда. Я отправлю письмо вместе с Хуаном Диего — у него заболел дядя. Мы с тобой можем только молиться. К слову, приближается вечерня. Начнем с псалма шестьдесят первого. ***       Из Мехико дон Кортес выделил троих солдат на поимку зверя. Все трое, скорее всего, были добровольцами — молодые идальго, надеющиеся урвать себе кусочек славы и хороший трофей в виде пятнистой шкуры. Индейцы не доверяли испанцам, и как только те скрылись в джунглях, в деревне пропали четверо юнош.       Весь охотничий отряд исчез на несколько дней. В деревне было тихо: напуганный хищник не решался подойти близко к человеческому жилью. Похоронив по всем правилам бедолагу, попавшегося ягуару, монахи продолжили работу на капеллой Девы Марии. Маленький домик рос буквально из ничего и прямо на глазах, бревна красных длиннохвойных сосен, в избытке растущих вокруг, выдалбливались в чашу и накладывались друг на друга. С высокого белесого неба беспрестанно сыпал сухой снег, но озеро Тескоко не замерзало. Юркие длинные плоты крестьян сновали туда-сюда вдоль искусственных плодородных островков-чинамп. Индейцы пытались защитить свои посадки, но холод побил большую часть урожая.       Иного храма, кроме строящегося, в деревне не было, поэтому отец Бенедикт проводил службы прямо у себя дома. Ему, как истинному францисканцу и верному Божьему рабу, для выражения любви к Господу достаточно было одной истовой веры. Индейцы приходили раз в семь дней, чтобы послушать его проповедь, женщины оставляли ему маленький детей, которых монах с удовольствием учил языку и письму на своем потрепанном молитвеннике. Брату Антонио, остановившемуся в том же доме, нравилась эта незамысловатая жизнь, оставляющая много времени на размышления и земной труд. Он был из тех, кого называли странствующими монахами — вечным миссионером, обретающим себя и несущим свет веры в неутомимом путешествии. Впрочем, может, Новая Испания и есть то место, где странствующий монах должен прекратить свое существование, превратившись в доброго святого отца при капелле?  — Свет дневной вернулся к миру, — возблагодарим в весельи Бога…       У отца Бенедикта был на удивление красивый голос. Брат Антонио вторил гимну, но незаметно для самого себя пел гораздо тише, не осмеливаясь перебить монаха. - … Ибо чрез него Создатель дню срок положил и ночи…       Хлопнула, распахиваясь, дверь. Стылый ветер вгрызся в спину, потушил свечные огарки, расплескав по столу воск. Монахи прервались на полуслове и обернулись, стараясь перебороть раздражение.       На пороге замер индеец, один из пропавших вслед за солдатами из Мехико. Он улыбался и что-то тараторил на науатле, в волнении забыв и тот скудный набор испанских слов, которые знал.  — Сын мой, разве я не просил не прерывать меня во время Часа Чтений? — благожелательно спросил отец Бенедикт, но его уже ухватили за веревочный пояс и настойчиво тянули к выходу; монах вздохнул, обращаясь к брату Антонио. — Милостивый Бог простит нас за эту отлучку, он видит, что мы спешим помочь бедному дитя.       На главной и единственной деревенской дороге, усталые и веселые, стояли благородные идальго, собравшие вокруг себя толпу зевак. У их ног лежало тело большой пятнистой кошки — гордой властительницы джунглей. Красивая шкура была сильно попорчена следами борьбы, видимо, солдаты и охотники смогли загнать осторожного зверя в угол и вынудить драться лицом к лицу.       Солдат приподнял ягуара за шкирку и победоносно потряс, изображая рычание.  — А? Видали? Какой красавец! Где безутешная вдовушка того бедолаги, которого сожрал этот монстр? Сеньора, Ваш супруг отомщен! Несите это ваше безвкусное пойло: будем праздновать!  — Как славно видеть, что доблестные сеньоры защищают нас от ужасов джунглей, — сказал, улыбаясь, отец Бенедикт.       Идальго, увидев монахов, немного поумерили пыл. Может, в Новой Испании власть церкви и не была такой явной, как в Испании старой, но над богобоязненными душами отдельных людей вид длинной рясы и четок правил безраздельно.  — А, святые отцы. Доброго дня, — солдат пнул мертвого ягуара. — Вот, людоед, как заказывали.  — Нам больше нечего бояться?  — Возможно, там были следы еще парочки, но эти остолопы, — он метко отвесил звонкий подзатыльник индейскому охотнику, — их затоптали.  — Ягуар — гордый зверь, он не потерпит чужаков на своей территории, — наставительно заявил обиженный индеец.  — Может, и так, но, если утащат еще кого-то, то помните: мы предупреждали.  — Может быть вы, сеньоры, останетесь здесь? — умоляюще попросил отец Бенедикт.  — Нет уж, увольте, — хохотнув, отказался идальго. — В Мехико и без зверей-людоедов полно дел.       Он взвалил на плечи пятнистую тушу и откланялся. Солнце еще не торопилось к закату: солдаты наверняка надеялись успеть в город до наступления темноты, задерживаться в деревне им было ни к чему.       Крестьяне расходились. Кто-то подошел к отцу Бенедикту, чтобы поговорить о больном ребенке, тот с удовольствием включился в беседу, направляясь в сторону дома, но брат Антонио задержался буквально на пару минут. Он увидел странную картину: юная индейская девушка, рыдая, билась в руках вдовы погибшего. Та железной рукой закрывала ей рот, не позволяя издать ни звука. ***       С самого утра на вершине холма Тепейак начинали бодро стучать топоры. Монахи, уважающие любую работу, закатывали рукава ряс и помогали индейцам в строительстве. Работа ладилась, хотя первое время люди с опаской приближались к холму, боясь нового нападения хищников. Но время шло, зоркие охотники не видели на снегу даже следов, и строительство возобновилось с удвоенной силой.       Только один из индейцев стал приходить реже. Томас-Топельцин, самый ярый строитель, самый умелый плотник, неожиданно словно потерял интерес к работе. Разумеется, постройка капеллы была не обязательной, просто просьба монахов, и они не могли настаивать на том, чтобы он вернулся, но отец Бенедикт очень близко к сердцу принял эту разительную перемену в индейце.  — Он был ближе всех к Господу, — сокрушался тот брату Антонио, — я никак не мог нарадоваться на его усердие и талант!       Оба они приходили к дому Томаса, и не раз, но неизменно дверь открывала Лючия-Ичтака — его грозная супруга, вежливо выпроваживающая францисканцев с порога, ссылаясь то на мужнину болезнь, то на обилие домашней работы. «Может, приревновала его к красавице Камилле, приносящей нам еду?» — шутил брат Антонио, но отец Бенедикт оставался обеспокоен.       В один из дней Томас все-таки пришел, хмурый и расстроенный, обрадованный монах пытался расспросить его, в чем все-таки была причина временной отлучки, но тот либо не отвечал, либо отвечал очень туманно. Он снова начал работать и однажды признался, что супруга против его походов на Тепейак. «Милые бранятся — только тешатся», — умиленно заключил для себя отец Бенедикт и перестал донимать беднягу.       Однажды утром Томаса нашли мертвым. Со сломанной шеей и следами зубов на загривке.       В деревне поднялся большой вой. Огромная семья Топельцина заливалась слезами, все полевые работы были заброшены на день. Быстроногий малец убежал по дороге в Мехико — звать подмогу. Охотники ушли в джунгли, но вернулись уже через пару часов, заявив, что следы пропали. Крестьяне, не принадлежавшие к большому роду, хранили мрачное молчание. Вместе с ними, ледяная и без единой слезинки в больших злых глазах, стояла Лючия. Она даже не подошла к телу супруга, только смотрела и смотрела, и не сдвинулась с места, когда его, водруженного на носилки, увезли готовить к погребению.       Она заявилась на порог монашеского дома глубокой ночью. Бенедикт и Антонио, сокрушенные очередной смертью, готовились к утрене, когда в их дверь постучали маленьким решительным кулаком. Лючия, не проронив ни слова и только воровато оглянувшись, проскользнула в дом, умостилась на узкой скамье и, сложив на юбке руки, произнесла:  — Я все расскажу. Они не имели права трогать Топельцина. Теперь я могу рассказать.       Потрясенные монахи молча внимали чудовищной тайне, которую хранила вся деревня.       В горах, окружавших долину Тескоко, скрывались остатки не порабощенных испанцами индейцев. Туда сбегали пленные, выжившие и раненые после битвы за Теночтитлан, упрямые язычники, которым не находилось места в христианизированном мире. Там же жили и проводили свои омерзительные обряды многие семьи из этой деревни, чьи-то братья, дети и возлюбленные.  — Они ненавидят вас, — ровно, совершенно безэмоционально, как кукла, продолжала Ичтака, — они обещали, что найдут способ вас изгнать и вернуть нам нашу землю. Но вместо того, чтобы убивать белых чужаков, — ее глаза наполнились злобой, — они расправляются с «предателями». С теми, кто отверг старых богов. Я просила Топельцина не ходить и не помогать вам строить храм Белой Богине, но он не слушал. И они убили его. Теперь я убью их. Зовите своих солдат, и я покажу им, где…       С грохотом распахнулась дверь. Брат Антонио подскочил, прихватывая горящую свечку и загораживая плечом отца Бенедикта. На пороге стояли индейцы, в темноте нельзя было разглядеть, сколько их собралось этой ночью у дома монахов, но в страхе казалось, что это с гор спустились сотни мстительных язычников.  — Ты рассказала, Ичтака, — зашипела Охтли; это ее держала вдова, когда в город принесли убитого ягуара.       Ичтака встала и сжала кулаки, с вызовом глядя в лица пришедших.  — Они не успокоятся, пока не убьют всех вас! — закричала она, безумно вращая глазами. — Вы все — предатели!  — Тебе нельзя было рассказывать, — вторил Охтли Айаутеотль. — Ты клялась, что сохранишь тайну!  — Они убили Топельцина, — упрямо мотнула головой Ичтака. — Я в своем праве.       Толпа начала медленно просачиваться в двери и заполнять тесную горницу. Испуганный отец Бенедикт воздел руки, призывая всех к спокойствию.  — Дети мои! Прошу вас, уладим все миром…       Он привлек к себе внимание индейцев и слишком поздно понял, что это было ошибкой.  — Теперь белые жрецы знают. Они позовут солдат, и те убьют наших людей.       Брат Антонио схватил трехногий табурет и выставил перед собой, защищая себя и старого монаха. Он знал, что не сможет совладать с целой толпой разъяренных индейцев, но тяжелое дерево в руках придавало ему уверенности.       Крестьяне надвигались, наполненные мрачной решимостью защитить своих любимых, скрывающихся в горных хребтах над долиной Тескоко.  — Ради Бога, дети мои… — отец Бенедикт почти плакал.       Брошенный из толпы камень ударил его в голову. Монах тяжело осел, брат Антонио бросил табурет и схватил его, не давая упасть.       В этот момент их накрыло свирепое человеческое море. ***  — Тескатлипока, чьими рабами мы все являемся, прими наш дар и умерь свой гнев! Прими наш дар и изгони Белую Богиню!       Ичтаку подвели к жертвенному камню. Она, опоенная наркотиком, нетвердо держалась на ногах, и ее с двух сторон поддерживали рослые индейцы, обряженные в церемониальные наряды: на плечи одного была накинута пятнистая шкура ягуара, второй изображал орла в своем длинном плаще из птичьих перьев. Ягуар поднял женщину на руки и положил на алтарь, та не сопротивлялась. Длинные черные волосы взметнулись и растеклись по серому камню, обнажая вымазанное синей глиной тело.       Синий — цвет жертвоприношения.       Брат Антонио дернулся в своих путах, мотнул головой и вскрикнул.  — Что же вы делаете, братья! Одумайтесь, как можно…       Чья-то мозолистая рука закрыла ему рот. Веревки натянулись, до синевы врезаясь в кожу. Индейцы бросали на монаха недовольные взгляды и шикали, как будто бы он мешал им смотреть интересное представление, а не пытался уберечь от тяжкого греха.       Антонио очнулся давно, еще когда его волокли по тропе в горы. Он не мог узнать или запомнить дорогу: факелы в руках крестьян делали чернильную джунглевую тьму еще непрогляднее. Отец Бенедикт не просыпался на протяжении всего пути и сейчас безвольным мешком лежал у стены. Сердце Антонио сжималось от мысли, что доброго монаха мог убить тот камень, брошенный в доме, но ни проверить, ни помочь он тоже был не способен.       Он мог только закрыть глаза и молиться, молиться неистово за этих людей, которые, ослепленные сатанинскими силами, наверняка не ведали, что творили, и за эту женщину, которая поплатилась за свою откровенность.  — Ты мученица, Лючия, Господь примет тебя… — шептал он.       Монах не мог смириться с мыслью, что эти добрые крестьяне, не пропускающие ни одной воскресной службы, могли сейчас окружить языческое капище и без содрогания созерцать омерзительный человекоубийственный ритуал. Отец Бенедикт должен был рассказать им о доброте истинного Бога, объяснить, как детям, что есть хорошо и что плохо, так почему же они променяли добро и всепрощение на оскал каменного идола?       Огонь факелов бросал на чудовищную резную морду неверные тени, от пляски которых казалось, будто идол на самом деле живой. Он вращал круглыми глазами и скалился в беззвучном хохоте, наслаждаясь страданиями невинного существа, брошенного на алтарь. Брат Антонио преисполнился гнева и омерзения, смело смотря в каменные глаза. Божество подмигнуло ему.       Жрец высоко вскинул обсидиановый нож над головой. Черное лезвие сверкнуло, отражая пламя, Антонио рванулся в последний раз, прохрипев «нет!», и нож опустился, вспарывая живот жертвы.       Ичтака широко раскрыла наполненные ужасом глаза, но не издала ни звука. Она вцепилась дрожащей ладонью в руку ягуара. Тот ободряюще сжал пальцы. Тупой нож тяжело вспарывал плоть, обнажая сизоватые пузыри внутренностей, кровь щедрым потоком хлестнула на холодный жертвенный камень, окрашивая его грязным кармином. Жрец просунул руку внутрь распоротого тела под ребра, где еще истерически трепыхалось, расплескивая кровь, живое человеческое сердце. Старческая ладонь сжала его и рванула. Брат Антонио согнулся в рвотном спазме, выплевывая желчь. Его глазам, заполненным слезами, показалось, будто статуя дрогнула.  — Гневный Тескатлипока, Тескатлипока-творец, прими эту…       В воздухе свистнул арбалетный болт и пронзил шею жреца насквозь. Тот осекся, подавившись словами и собственной кровью, булькнул и тяжело осел на землю.       Своды пещеры заполнило эхо лязга металла и гневных воплей испанских солдат.       Среди индейцев началась паника. Отрезанные от выхода, они ломились внутрь горы, надеясь затеряться в каменных лабиринтах. Многие падали, их затаптывали насмерть, вдавливая в землю и раскалывая вытянутые черепа. Воцарился хаос и безумие.       Про двух монахов забыли, Антонио смог подползти к Бенедикту и приложить ухо к его груди. Старый францисканец еще дышал, Антонио возблагодарил Господа и прикрыл его собственным телом.       Солдаты, закованные в железо, ворвались в пещерную залу и, не глядя, начали рубить всех попадающихся на их пути индейцев. Крестьяне из деревни и их братья-язычники — все падали под жесткими ударами мечей, зарубленные насмерть. На лицах идальго застыли маски яростной ненависти, они рубили без разбора, тяжело дыша и сквернословя, как будто и в них вселились злобные безумные духи. Брату Антонио стало страшно.  — Остановитесь! Добрые христиане, остановитесь! — кричал он, но его голос тонул в грохоте битвы.       Нет, не битвы. Резни.  — Чем вы лучше них?! — надрывался францисканец и не получал ответа.       Он бросил взгляд на каменного идола и в ужасе замер.       Идол улыбался. Он казался таким же живым, как и люди вокруг, живым и бесконечно злобным. Он следил за побоищем, и оно нравилось ему куда больше жалкой опоенной наркотиками жертвы.       Рядом с монахами упал мертвый индеец. От его черепа был отрублен кусок, сероватый испещренный извилинами мозг отчетливо виднелся под розоватой костью. Брат Антонио торопливо отполз, ему снова стало плохо, желудок протестующе подкатывал к горлу очередную порцию кислой желчи, но он все еще не мог отвести взгляд от каменной морды оживающего чудовища.       Что-то должно было произойти.       Из безумного стада индейцев в воздух взвилось мощное звериное тело. Ягуар с яростным ревом налетел на испанца, сбил того с ног и вцепился клыками в горло. Откуда среди индейцев ягуар?..       Меч идальго перерубил позвоночник кошки, но она была не одна. Пятнистые властители джунглей появлялись словно из ниоткуда, выходили из тени и бросались в бой, защищая мешика, начинающих скрываться в горном нутре. Испанцы терпели потери. Их было совсем немного: теперь Антонио мог разглядеть — всего около десятка. Грозная сила против испуганной толпы крестьян, но неожиданный отпор мог погубить всех.       Из индейской толпы, расталкивая соплеменников локтями, выскочил воин, облаченный в шкуру. Он что-то кричал на науатле, что-то, напоминающее боевой клич или…заклинание?       На глазах потрясенных испанцев индеец с хрустом изогнулся, сломался в костях и оплывающей, как воск, коже. Шкура на его плечах словно ожила, растянулась, слилась с человеческой плотью, и вместо индейского воина на каменном пещерном полу приготовился к прыжку свирепый ягуар.       Испанский натиск дрогнул, деморализованный. Настолько очевидное применение сатанинского колдовства пугало даже закаленных в боях идальго. Ягуар утробно зарычал, загораживая собой крестьян.       Перед глазами брата Антонио явственно встал образ рыдающей над трупом зверя Охтли.       Тогда они убили не животное. Они убили ее брата.       Антонио приподнялся, набрал в легкие воздуха и уже был готов крикнуть что-то ободряющее испанцам, чтобы напомнить им, что сам Господь защищает их от волшбы, но грохот раскалывающегося камня не дал ему этого сделать.       Битва остановилась. Выжившие замирали и поворачивали головы к источнику звука.       Сердце брата Антонио пропустило удар. Он забыл слова всех молитв, всех известных гимнов, и мог только бессильно и с ужасом смотреть на индейского идола, улыбка которого превратилась в зияющую трещину. Божество не умирало, нет. Оно просыпалось.       В тревожной тишине трещины с хрустом покрывали камень до тех пор, пока вся статуя не оказалась затянутой их мелкоячеистой сетью. Несколько томительных секунд ничего не происходило.       Затем камень разлетелся в пыль, обнажая скрытый под ним сгусток тьмы в форме человеческого тела. Тьма раскрыла два сияющих золотом глаза и улыбнулась, обнажив клыки.       Все факелы в пещере погасли в один миг.       Индейцы призвали Диавола. ***       Из испанского отряда выжило двое. Они помогли вытащить отца Бенедикта и развязли брата Антонио.       Ни один деревенский крестьянин не вышел.       В деревне осталась едва ли половина, они с тревогой встретили вернувшихся с гор и не спрашивали, что там произошло. Они догадывались, если не точно знали.       Из поселения было невозможно сбежать. Началась страшная буря, дороги замело снегом, и все выходы из деревни перегораживала стена бешеного ветра, несущегося по кругу вопреки всем законам природы. Несчастные, рискнувшие пройти сквозь него, падали замертво, замерзшие или изрешеченные поднятыми ветром мелкими камнями.       Деревня была под властью сатанинских сил — это брат Антонио знал точно. Отец Бенедикт очнулся уже в монашеском доме, согретый и отпоенный травяным настоем. Он ничего не помнил и не видел, Антонио попытался пересказать ему свои пещерные злоключения, но не смог выдавить ни слова о пробуждении древнего божества, как будто оно наложило на него какое-то личное проклятье, как на всю деревню.       Урожай погиб, сожженный морозом. Люди собрались в одном доме, самом большом, который был, и тихо ждали своей участи. Монахи присоединились в ним, индейцы неохотно впустили их к себе.       Солнце поднялось в зенит и исчезло, обрушив на деревню ночь. Крестьяне не выглядели удивленными, они принимали проклятие своего божества, как должное. Маленькая Мария даже попыталась объяснить двум фанцисканцам, что послеполуденное солнце на самом деле всего лишь отражение в зеркале Тескатлипоки, но взрослые заставили ее замолчать.       Наконец, Тлакаелель — негласный глава деревни — взял слово:  — Наши братья в горах призвали Бога Пылающего Зеркала для того, чтобы он победил Белую Богиню. Что могут сказать об этом жрецы Белой Богини?       Глаза присутствующих обратились на монахом. Брат Антонио потупил взгляд: он был свидетелем могущества призванного демона, и впервые его вера пошатнулась. Отец Бенедикт решительно рубанул ладонью воздух:  — Это невозможно! — заявил он. — Сам Нечистый боится одного имени Пресвятой Богоматери.  — Значит, Белая Богиня — могучая воительница? — уточнил Тлакаелель.  — Нет-нет, что ты! Она… — монах замялся: он никогда не думал о святой в ключе сражения с демоническими силами, — она сильна своей невинностью.       Индейцы не выглядели удовлетворенными таким ответом.  — Она сможет защитить нас? — резко спросил Иципальтотека.       Бенедикт благостно улыбнулся.  — Конечно! Если наша вера сильна, а сердца чисты, Премилостивая Дева Мария защитит нас от диавольских сил.  — Что нам надо сделать? — оживились крестьяне. — Сколько жертв просит Белая Богиня?       Монах в ужасе замахал руками.  — Никаких жертв, никаких! Всеблагий Боже, я ведь объяснял вам, неужели вы плохо слушали? Богородице не нужны жертвы, ей нужна только наша вера!  — Зачем тогда мы строим ей храм? — раздался возглас из толпы.       Отец Бенедикт не успел ничего на это ответить. Среди крестьян началось оживление.  — Я считаю, мы должны сжечь храм! — высказалась Шочикетцаль. — Тескатлипока умерит свой гнев, если мы покажем, что мы на его стороне!       Ей одобрительно вторили несколько индейцев. Остальные мрачно молчали.  — Окстись, дочь моя! — в ужасе воскликнул отец Бенедикт. — Как можно разрушать храм Богородице, которая вас любит и защищает? Лучше мы помолимся…  — Наш урожай погиб, ветер губит людей, надвигается белый холод, где защита твой богини, жрец? — зло выплюнула Шочикетцаль. — Я вижу силу нашего бога, но не вижу ее силы!  — Замолчи! — рявкнул Тлакаелель. — Мы не будем разрушать храм!  — Тогда мы все погибнем!       Поднялся гвалт. Индейцы повскакивали с пола, разделившись на два лагеря, и злобно смотрели друг на друга. Францисканцы вставали между ними и пытались вразумить, говоря о любви к ближнему, но ожесточившиеся дикари их не слышали.       Наконец, Шочикетцаль фыркнула и вывела за собой сторонников.  — Они подожгут храм, надо их остановить! — забеспокоился брат Антонио, но деревенский голова остановил его движением руки.  — В снегу и с таким ветром у них не выйдет, — уверенно сказал он, — но они делают хоть что-то. Мы не будем разрушать храм, но…       Тлакаелель вздохнул, сжал кулаки и решительно вскинул голову.  — Белой Богине понадобятся силы для сражения. Мы принесем ей жертву.  — Что?! Нет!       Францисканцев не слушали. Добровольная жертва нашлась сразу — малышка Мария была горда своей ролью. Брат Антонио кричал и грозил индейцам Божьей карой, пытался прорваться сквозь загораживающие его спины и пускал в ход кулаки, но индейцы легко и с видимым сожалением скрутили его. Они свято мнили себя правыми, и им было горько, что молодой жрец не понимает таких очевидных вещей.       Двоих монахов заперли в большом доме. Антонио бился в дверь и рыдал. Он видел жертвоприношение Ичтаки, и его сердце обливалось кровью от мысли, что малышку Марию ждет та же участь.       Измазанное синевой тело. Распоротый живот. Медленно угасающая жизнь в доверчиво распахнутых глазах.       Отец Бенедикт не помогал ему. Он сидел на полу, потрясенный и сбитый с толку.  — Я ведь общался с ними два года, — ни к кому конкретно не обращаясь, причитал он. — Они были такими смышлеными, такими светлыми… Мне казалось, что они понимают…  — Отец Бенедикт, прошу тебя, помоги мне! — рычал Антонио, надавливая плечом на дверь. — Мне тоже очень горько, но мы еще можем спасти их души от тяжкого греха! И ребенка от смерти!       Старый францисканец его как будто не слышал. Дверь натужно поддалась, со скрипом приотворилась настолько, что, втянув живот, в нее можно было пролезть. Антонио попытался поднять Бенедикта, уговорить идти следом, но тот только смотрел в пространство бессмысленными глазами. Монах испугался, что его друг сошел с ума, схватил его за руку и насильно поставил на ноги. Оставаться было нельзя!       Кольцо бури сжималось. Ветер дошел до первого ряда домов и с легкостью снес их, как будто бумажные. Антонио взгромоздил брата Бенедикта себе на спину и помчался через деревню к холму Тепейак, на котором уже собиралась церемониальная процессия. Ветер дул ему в спину, подгоняя болью и страхом. Снежные хлопья резали щеки и обнажающиеся от бега икры, как боевые остро заточенные звезды. Прямо за спиной буран смял большой дом. Брат Антонио не хотел думать о том, что с ними было бы, если бы они задержались еще на пару минут.       Отряд Шочикетцаль безрезультатно пытался поджечь толстые бревна недостроенной капеллы. Они громко переругивались с людьми Тлакаелеля, но не спешили им мешать. Индейцы колебались, не зная, на кого делать ставку в готовящейся божественной битве. Кольцо ветра окружило холм, выдирая вековые сосны в корнем. Оно словно бы гналось за людьми, и те теперь оказались отрезаны от всего мира. Индейцы жались к капелле, во все глаза смотря на разрушения, учиненные посланником гневливого божества. Идея принести жертву Деве Марии казалась им все менее рациональной. Не лучше ли посвятить сердце девочки Тескатлипоке?       Тлакаелель решительно пресек сомнения, подняв Марию на руки и внеся ее внутрь. Малышка радостно ерзала на его руках: ей принесение себя в жертву казалось чем-то вроде игры. Знало ли бедное дитя, что после этой игры не просыпаются?  — Стойте! Стойте! — кричал брат Антонио, но из-за усталости его голос был слаб и тих.       Часть индейцев, оставшаяся снаружи, приняла из его рук Бенедикта. Молодой монах устало оперся руками на колени, переводя дух.  — Не дайте… не дайте им это сделать, — задыхаясь, умолял он.  — Точно! — выкрикнула Шочикетцаль. — Это жертва Тескатлипоки, а не Белой Богини!       Брат Антонио готов был расплакаться. Он никак не мог объяснить индейцам, какой ужасный грех они совершают, а те словно бы издевались, принимая все более и более дикие решения.  — Нет… Ради Бога, вы же не понимаете…       Разумеется, его не слушали. Воодушевленные язычники вытаскивали своих собратьев из капеллы, устраивая побоище. Антонио не мог прорваться внутрь и вытащить Марию, он не мог даже увидеть, что происходит в капелле. Может, малышка уже лежит бездыханная с вырванным во имя Девы Марии сердцем?       Это было похоже на кошмарный сон. На длинный и реалистичный, но сон. Разве мог молодой монах-францисканец Антонио Веласко когда-либо представить, что в дикой деревне в Новой Испании маленьких детей будут приносить в жертву Богородице?       Два противоборствующих индейских лагеря схлестнулись в последней отчаянной схватке. Смерть в буквальном смысле наступала им на пятки, они вцеплялись друг в друга с каким-то болезненным отчаянием.       Из капеллы вытащили Марию, проволкли по земле за волосы. Девочка плакала и стучала кулачками по рукам индейца, но тот не чувствовал боли. На его лице расплылся безумный оскал.  — Прими эту жертву! — истошно завопил он и швырнул ребенка в пасть бури.  — НЕТ! — Антонио кинулся на перехват, но не мог, просто не мог успеть.       Он упал в вытоптанный снег и зарыдал, боясь увидеть неминуемое.       Но дружный благоговейный вздох заставил его поднять лицо и утереть полуослепшие глаза.       Буря отступила назад, отказываясь от жертвы. Мария, живая и невредимая, свернулась в клубочек на земле, а буквально в двух шагах от нее ревела смерть.  — Это чудо! — воскликнул внезапно оживившийся отец Бенедикт. — Братья, сестры, возблагодарим же Пречистую Деву за ее милость!       Ветер взревел неестественным инфернальным воплем. Антонио подбежал к ребенку, подхватил ее на руки, и кольцо начало сжиматься снова. — Все в капеллу! — не слыша себя от рева метели закричал он.       И его впервые послушались. Давя друг друга, индейцы протискивались в неприкрытый дверью вход, отчего-то суеверно надеясь, что храм защитит от их божественного гнева.       Антонио сам не знал, почему он так решил.       В недостроенной капелле не было крыши, и, если поднять голову, можно было увидеть черное небо. Набившись в маленькое помещение, монахи и индейцы испуганно прижались друг к другу и задрали головы, одними губами шепча известные им молитвы.       Бревенчатые стены начали содрогаться. Смерть подошла на самый порог. Желтая луна, застывшая прямо над капеллой, моргнула и превратилась в огромный кошачий глаз.       Между бревнами начала просачиваться тьма: живая и вязкая. Люди падали на пол и бились в рыданиях. Это был конец. Конец.  — Добрая, нежная Матерь, Ты навеки наша любовь и наша надежда!       Брат Антонио огляделся и увидел, что отец Бенедикт твердо стоит на ногах и сжимает в руках нательное распятие. Его глаза были ясны, как никогда, и полны одухотворенной нежности. Монах как будто был выше этого ужаса: возможно, он уже сошел с ума.  — Мать Божия, пошли нам святых Ангелов, чтобы они нас защитили и отогнали от нас злого врага!       Отец Бенедикт посмотрел в глаза брату Антонио, и тот перестал бояться. Страх отступил, оставив только веру и бесконечную любовь к Богу.  — Святая Матерь, приди на помощь бедным, обрати Твой взор на малодушных, утешь опечаленных!       Индейцы поднимали головы на двух монахов, стоящих друг напротив друга и дуэтом молящихся своей богине. Они знали эту молитву — отец Бенедикт учил их когда-то.       Крестьяне неуверенно подавали голоса, вторя молитве. Бенедикт одобрительно улыбнулся и поднял глаза, смело встречаясь взглядом с оком гневного языческого бога.       Ветер усилился, заскрипели доски, поднялся многоголосый демонический вой. Сочащаяся тьма раскрыла множество наполненных ненавистью золотых глаз и потянула липкие щупальца к людям.  — Проси за народ, умоляй за священников, заступись за людей, посвятивших себя служению Богу!       Индейцы сбивались все плотнее и плотнее. Они боялись, но не прекращали повторять за монахом. Тьма влажно шлепала зубастыми ртами, но не касалась человеческой кожи.  — Пусть все, кто почитают Тебя, почувствуют Твою помощь!       Капелла содрогнулась. Ветер кричал, выл и бился в крепкие сосновые стены, но не мог пожрать ее. Земля раскалывалась, вздувалась и надламывалась трещинами, истекающими черной зловонной водой. Индейцы падали и содрогались в припадках, зажимая руками кровоточащие уши. Ярость древнего бога достигла пика, лунное око в гневе изогнулось, выжигая глаза осмелившимся поднять лица.       Внезапно ветер стих.       Образовавшаяся тишина свела с ума тех немногих, кто еще держался. Остались двое: ослепший отец Бенедикт и брат Антонио, поседевший и постаревший на десяток лет.       За стенами капеллы собрались горы мусора, нанесенного безумным ветром. Живая тьма, шипя, покидала пределы храма и стекалась вместе, нарастая, надуваясь пузырями, сливаясь в знакомую форму.       Тескатлипока — капризный демиург империи мешика — недовольно поправил причудливый головной убор в форме цилиндра, смахнул невидимую соринку с рукава черного костюма и скрестил на груди когтистые руки. На сером лице отразилось недовольство, левый уголок безгубого рта изогнулся вниз, обнажая два острых акульих зуба.  — Итак, я слушаю, — сообщило божество хриплым рокочущим голосом.       Прямо перед ним из земли проклюнулся зеленый росток. Он быстро рос, за секунды вытягиваясь и наливаясь силой, покрывался нежными почками и раскрывал резные листья. Вслед за ним из земли потянулись новые и новые ростки, объединяясь в огромный куст.       Почки раскрылись, являя миру нежные белые розы.       Тонкие женские пальцы мягко коснулись ветвей, и те послушно изогнулись, выпуская из сердца розового куста индейскую женщину необыкновенной красоты.       Антонио сразу узнал ее. Пусть она была смугла и черноброва, пусть ее волосы можно было сравнить только с вороновым крылом, но он не мог не узнать в чертах ее лица милый сердцу монаха образ.       Из розового куста на грешную землю вышла сама Пречистая Дева Мария Гваделупская, явившаяся в декабре на этом же месте Хуану Диего.       Ноги францисканца подкосились, и он упал на колени, приветствуя явление Богородицы. Та взглянула на него, и душу Антонио омыло чистейшее благословенное счастье, известное только святым и блаженным.       Она говорила с отвратительным языческим богом, и ее голос был подобен ангельскому гимну.  — Они все еще мои дети.  — Правда? — божество саркастически приподняло длинную бровь. — А мне кажется, что они ими перестали быть после того, как построили это, — он ткнул большим пальцем в недостроенную капеллу. — Отойди и не мешай, Тонанцин.  — Я изменилась, чтобы стать частью нового мира. Тебе тоже придется измениться.  — Если бы ты знала, сколько раз я унитожал этот мир и отстраивал заново, ты бы лучше следила за словами.  — Пожалуйста, — Дева Мария молитвенно сложила руки.  — На тебе останется долг.  — Я согласна.       Тескатлипока шумно вздохнул, успокаиваясь.  — Ладно. Иметь должницу вроде тебя интереснее, чем стереть пару городов. Надеюсь, ты не думаешь, что я об этом забуду через пару тысяч лет?  — Ты никогда не забываешь.       Тескатлипока самодовольно усмехнулся и приподнял шляпу в прощальном жесте. Под ней Антонио успел заметить вторую прежде, чем божество растворилось в ночном сумраке.       Богородица огладила рукой розовый стебель, тот прильнул к ее ладони, как ластящийся кот. Она благостно улыбнулась и обернулась к монаху.  — Отнеси эти розы епископу и сообщи, что я хочу видеть храм на холме Тепейак.       И исчезла. ***       Здравый рассудок вернулся индейцам с первыми лучами солнца, но отец Бенедикт так и остался ослеплен до конца жизни. После этого необыкновенного случая явления Богородицы оставшиеся язычники спустились с гор и приняли крещение. Индеец Хуан Диего отнес святые розы, завернутые в плащ, епископу де Сумаррага, и обнаружил в своих руках еще одно чудо — на плаще отпечатался пресветлый лик Девы Марии. Ныне эта реликвия хранится в храме, построенном по приказу епископа на холме Тепейак. Эта поразительная история правдива от первой до последней строки, ибо я, Антонио Веласко, был ее истинным свидетелем и очевидцем. К сожалению, мои братья из ордена миноритов сочли рассказ еретическим из-за эпизода описания переговоров между Пречистой Богородией и воплощением Диавола, и потому я поверяю эту историю бумаге, надеясь, что время рассудит нас.       За сим считаю мое дело оконченным и мой труд завершенным. Да хранит нас Господь и Пресвятая Дева Мария, могуществу которой я был свидетелем.