Пей, моя девочка

      Дверь плавно открылась. В темноте ему удалось разглядеть силуэт девушки. Она лежала на полу и любому, кто бы посмотрел на нее сейчас, сложно было бы поверить, что этот беззащитный ребенок в мешковатой солдатской форме — титан-перевертыш. Парень ступал осторожно, предполагая, что девушка спит. — Пик, — шепнул он, закрывая дверь. — Пик, проснись, — он не хотел будить ее, но спать в вагоне со снаряжением на голом полу не казалось ему хорошей идей. — Пи-и-ик, хватит спать.       Она недовольно замычала и лениво махнула кистью руки. Темные волосы закрывали ее лицо, которое в этот момент было еще более уставшим, чем обычно. Пик не спала, а лишь пыталась заснуть на протяжении всего этого вечера, казавшегося ей бесконечным. Девушка ушла сюда, подальше от шумных пьяных солдат, празднующих свою грандиозную победу, но все равно не могла заснуть. Причин для бессонницы не было — в этом вагоне не было слышно даже самых голосистых ее товарищей, а стук колес давно стал привычным, и все же она никак не могла заснуть. И приходу Зика рада точно не была. С самого начала миссии ее вообще ничего не радовало.       Йегер подошел к девушке и сел рядом. Пик перевернулась на спину и уставилась на него, в мутном взгляде читалось осуждение. Самыми кончиками пальцев она коснулась его щеки, скользнула к подбородку и мягко провела по шее. Кому-то этот жест показался бы крайне интимным, но для нее это значило ровным счетом ничего, и никакого значения этому она не придала, в отличие от Зика, которому показалось, что сердце, в момент ее прикосновений, пропустило несколько ударов. — Зачем ты пришел, Чудесное дитя? — вяло и тихо спрашивала Пик, с безэмоциональным лицом. Парень все же надеялся, что девушка улыбается — в темноте было почти невозможно ничего разглядеть. — Разве ты не должен праздновать со всеми нашу невероятную победу? — Не называй меня так, пожалуйста, — он перехватил ее руку до того, как она опустила ее на пуговицы его рубашки и едва ощутимо коснулся губами. — Почему ты не с нами? — Я очень устала, мне нужно отдохнуть от всего и от всех, и физически, и морально, — девушка выдернула ладонь из руки Зика. — Война отнимает слишком много сил. Особенно когда неделями находишься в титанической оболочке. У меня опять проблемы с ногами, это доставляет много неудобств. — Так почему же ты до сих пор не уснула? Или пол недостаточно мягкий здесь? — Знаешь, что в тебе меня раздражает? То, что ты так легко меня понимаешь. Даже Энни, несмотря на статус моей лучшей подруги и то доверие, которое было между нами, не могла так хорошо понимать меня… — она выдержала паузу, замерла вся, даже не дышала. — Я скучаю по ним. А еще мне опять снился этот мальчик. Его глаза, полные ужаса и отчаяния… бедный ребенок. Он ведь ни в чем не виноват. Он… просто маленький мальчик.       Зик молча встал и ушел. Дверь за ним закрылась, и Пик, вновь оказавшись в непроглядной тьме в полном одиночестве, смотрела на потолок. Тело затекло от долгого нахождения в одной позе и девушка, используя в качестве опоры ящики со снаряжением, стоявшие у стен, поднялась на ноги. Цепляясь за все, что попадалось под руки, она наконец добралась до маленького окошка и, приподнимаясь на цыпочки, выглянула.       Этот однообразный пейзаж за окном надоел ей еще по пути сюда. Вот только небо было сегодня необычайно чистое и звездное, луна светила особенно ярко. Что ж, это лучше, чем смотреть в черный потолок вагона поезда, жаль только, ноги устанут очень быстро.       Она давно перестала понимать, что вообще делает, для чего и для кого лишает жизней десятки солдат, что являются чьими-то сыновьями, братьями, отцами, просто продолжала выполнять приказы командира, стараясь не думать о своих деяниях. «Будешь часто думать об этом — свихнешься через пару лет» — говорила однажды Энни и, наверное, была права. Но потеря рассудка не казалась Пик чем-то ужасным, если сравнивать это со всем, что она натворила и еще натворит за годы своей службы.       А когда дело доходила до вторжения в города… Девушка почувствовала, как подкосились колени и она рухнула на пол. И снова перед глазами мальчишка. Лет пять-шесть. Светловолосый, зеленоглазый маленький ангел, отца которого Пик раздавила. Что с ним сейчас? Пережил ли он последнюю бомбежку? Она заскулила, закрывая лицо руками и сворачиваясь в клубок.       И так каждый раз. Каждый раз одно и то же, каждый раз смерть, смерть, смерть, повсюду, кровь, боль, страдания, и все это бесконечное. Раз за разом бессмысленный кошмар, который никогда не закончится, и который будет окружать ее до того момента, как ее сожрет какой-нибудь наивный кадет, свято верящий в то, что на его плечах великая миссия, а потом будет мучатся так же, как она.       Дверь вновь открылась. — Неужели этот мальчик так запал тебе в душу? — печально выдохнул Зик. Видеть ее мучения было слишком тяжело, но и оставлять ее одну в таком состоянии было нельзя. — Я не знаю, не знаю, ничего не знаю, — пробормотала себе под нос Пик.       Зик вновь сидел рядом с ней, гладил мягкие черные волосы и поил ее вином. Каким-то совершенно странным на вкус, паршивым дешевым вином, но это было лучшее, что имелось у них, и единственное, что могло помочь ей. Ни один человек, хоть каплю разбирающийся в вине, не стал бы пить эту бурду, даже если бы ему предложили кругленькую сумму, но Пик было совершенно все равно, от чего на утро будет болеть голова. Дешевое или дорогое — значения не имело, эффект всегда один и тот же.       Как долго еще она будет мучиться вот так после каждого боя? Он постоянно задавался этим вопросом. Всем им требовалось время, чтобы смириться с тем, что быть воином — стать тем, кто отнимет сотни жизней и среди них будут ни в чем неповинные люди, но Пик все еще не могла смериться со своей участью.       И Зик прекрасно понимал ее. — Да ладно тебе, ты же еще не настолько пьяная, — парень отстранился от девушки, крепко обнявшей его за шею и довольно улыбавшейся. — С каких это пор для тебе важна степень моего опьянения? — она выхватила у него бутылку и отхлебнула. — Пей, моя девочка, пей, — Зик горько усмехнулся.       Девушка, так переживавшая о несчастном пятилетнем мальчике, сама была беззащитным ребенком.       Все они на самом деле были лишь беззащитными детьми.