Фильтры

      Пробуждаться не желалось. Лежать на тонком комковатом матрасе было неудобно: шея ныла, на затылок давила жесткая подушка. Но тело пребывало в степени расслабленности, дающей абсолютную уверенность, что самое незначительное движение потребует титанических усилий. Да и просто лень. И есть только одно желание — лежать, утонув в топкой вате дремы, вяло думая об этом своем состоянии в ожидании, когда сон снова запрет сознание в темное бархатное ничто.       Линде было лениво даже просто открыть глаза. Сквозь веки не проникало ни единого фотона, и она решила, что пустая попытка осмотреться не стоит ее усилий. Она все равно сейчас заснет. Было так хорошо и покойно, что ее не хватало даже на довольную улыбку. И за один вздох до погружения в сон, крышка гроба над ней с грохотом открылась. Линда невольно зажмурилась и через лень тяжело подняла руку, спасаясь от яркого слепящего света. Она широко и протяжно зевнула, демонстрируя все свои тридцать два и выдавливая из слезных желёз влагу.       — Поприветствуем эту заблудшую овечку, что обрела любящую ее семью, — раздался над ней зычный, хорошо поставленный голос. Голос оратора. Гулким эхом густой бас возвращался к ней снова и снова, пока Линда слепо щурилась и часто моргала, безуспешно пытаясь рассмотреть, кому он принадлежит. Все, что ей увиделось — это темный силуэт среди ослепительно-яркого света. Да и не сильно хотелось. Хотелось снова закрыться в темноте и все же уснуть. Но кого волнуют чужие желания. Сильные руки уже крепко держали ее и тянули на себя, прочь с неудобной лёжки. Ее поставили на пол, но ноги подгибались, не соглашаясь держать тело. Она поспит и на полу, если ее оставят в покое. Все ее желания стремились к горизонтальному положению.       — Не время для сна, дитя мое, не время и не место, — голос темного силуэта с сильными руками раздражал своей настойчивостью. Вялые попытки вырваться раздражали своей никчемностью. Раздражало все. Спать! Как же хочется спать. Она готова заснуть стоя. Пару минут, хотя бы пару минут. Ей хватит. Но они не дают ей спать. Тогда ей нужно встать и идти. Домой. Нужно попасть домой. Там она сможет уснуть. Линда с трудом заставляла свои мышцы работать. Судорожно вцепившись в чужие руки, она, наконец, смогла неуверенно встать на ноги. Слегка шатаясь, но все же…       — Ты совсем без сил. Вот, выпей. Тебе нужно прийти в себя, — холодное стекло клацнуло о зубы. Запах воды наполнил пересохший рот вязкой горькой слюной. Голова слегка запрокинулась, и на язык упали первые капли. Но ей не нужно это. Зачем они заставляют ее. Ей же не нужно пить. Линда попыталась отстраниться, но была слишком слаба. Она напрягла горло, не давая воде попасть внутрь и та, насильно вливаясь в нее, пошла наружу носом. Захлебывалась, но упорно отказывалась пить.       Через… в общем, она оказалась на четвереньках, сотрясаемая сухими рвотными спазмами. Пустому желудку нечего было отдавать. Вокруг ей не виделось и не слышалось. Наконец это закончилось. Выброс адреналина сделал потребность заснуть преодолимой. Она начала воспринимать происходящее вне себя. Даже хватило сил подняться. Линда равнодушно огляделась. Она стояла в проходе между двумя рядами длинных скамей. На скамьях редко сидели люди. Они смотрели на нее так же равнодушно, как и она на них. Само место было небольшой церквушкой, куда ее водили в детстве. Большой темный силуэт стал большим мужчиной в темной рясе. Пастор? Он был не доволен. Единственное, что дало ей эмоцию — гроб с откинутой крышкой из которого ее недавно вытащили. Досадно, что ей не дали уснуть. Из-за этого ей придется идти домой.       — Домой, — просипела надорванным горлом.       — Домой? — пастора удивило это ее пожелание. Линда любопытным дебилом наблюдала за его раздумьями. Интересен процесс, не результат. — Думаю, тебе и в самом деле стоит пойти домой. Джуд, Мартин, отведите ее и позаботьтесь обо всем.       К Линде подошла пара. Высокие исхудавшие люди без определенного возраста. Единственные на чьих лицах не было равнодушия, чьи глаза смотрели не сквозь нее. Случайные люди? Притворы?       — Мам? Пап? Но ведь вы…       — Но мы, что? — приветливо улыбнулась женщина. А, ведь, и в правду, что. Линда не могла понять своего удивления. Просто им, настоящим, не место среди картонных человеков. Пастор ладно: он кукловод. Она неуверенно повернулась на выход.       — Дитя, — нагнал ее голос оратора, — тебе стоит набраться сил.       — Зачем? — зачем спросила? Ей без разницы.       — Затем, что это благо, — покровительство тона кукловода не задело.       — С чего бы?       — Следуй за родителями, дитя. Их должно слушаться.       — Мартин, будь аккуратен с ней, — шепот пастора, весьма тихий, был четко услышан. С чего бы? Она же не заснула. Чего теперь беспокоиться.       — Пошли, дорогая, — ласковые руки матери обхватили ее за плечи. Они поддерживали и мягко толкали к выходу. Терпеливо подстраивались под ее медлительность.       Свет на улице был нестерпимо холодным. Выцветший до блеклой серости мир. Сизое небо: без солнца, без тени. Сизая зелень: без ветра, без шелеста. Только белый ослеплял. Церковь у нее за спиной заставляла жмуриться и прикрывать глаза волосами. Смотрелось без боли только прямо перед собой. Картонный мир, как те человеки. Макет в натуральную величину, застрявший в одном мгновении. Фото с наложенными фильтрами. Пустые стерильные улицы, неподвижный воздух. Всюду неестественная тишина, через которую слышишь себя. Только родители настоящие, наполненные энергией, с живыми глазами.       Место она не знала. Шла, куда вели родители. Послушная дочь. Не было сил. Ноги шли, глаза смотрели. Всё. Усталость рождала отупение и убивала эмоции. Линда тупо отмечала факты, безразлично фиксируя их.       Свой дом она увидела за поворотом. Место она не знала. Дуб возле дома был ниже и больше. Дверь не темного дерева, витражи без красных вставок. Эта дверь резко распахнулась, и на нее налетело что-то мелкое. Носом в пуп. Старший брат.       — Фрэнки.       — Почему она тут? — Линда чувствовала, как он дышит ею. Тонкие руки крепко вцепились в нее. Лицо уткнулось ей в живот. И он вдыхает её снова и снова.       — Нашей слаааденькой девочке нужно набраться сил. Да, милая? — мама ласково улыбалась ей и гладила по лицу. — Пошли в дом.       — Да, — Линда поднялась по крыльцу, переступила порог и встала посреди гостиной, не зная, куда двинуться дальше. Брат продолжал виснуть на ней.       — Фрэнки, оторвись от сестры, — тон у папы был неправильно строгим.       — Но я хотел…       — Еще нельзя. Ты же слышал, что ей нужно набраться сил, — папа с сочувствием погладил сына по голове. Фрэнки обижено надулся и убежал на кухню. Он был таким непосредственным. К Линде подошла мама и протянула высокий стакан с чем-то мутным.       — Вот, милая, попей. Твой любимый, апельсиновый.       Любимый? Разве? Она не помнила. Она еще что-то забыла. И где желтый цвет? Нигде нет желтого. Только этот лютый холодный свет без солнца. Линда в отказ покачала головой.       — Ну как хочешь, — мама не настаивала, хотя заметно расстроилась. — Я оставлю его здесь, если передумаешь.       Все разошлись, оставив ее одну. Линда осталась бездумно стоять среди гостиной, и, не моргая, глядеть на стакан с бесцветным соком. Больше не хотелось спать, хотелось пить. Пить, среди бескрайнего океана без капли пресной воды. С чего сок соленый? Неважно. Просто не надо его хотеть.       Она забыла. О чем? Надо вспомнить. Обязательно.       Через… в общем, мама вернулась. Она бросила взгляд на нетронутый сок, но ничего не сказала про это.       — Мы хотим испечь торт.       — Я помогу.       — Не стоит милая. Тебе нужно набраться сил. Лучше отдохни.       — Я помогу, — Линде было важно быть рядом, — хорошо делать что-то вместе.       — Ну, хорошо, — мама колебалась, но все же уступила ей, перестав отговаривать.       — Это будет хороший торт, — Линда улыбалась. — Нужно только найти всё, что нужно. Найти всё.       — Какой ты хочешь торт? Может с фруктами?       — Нет. Шоколадный.       — Уверена? — мама задает странные вопросы. Конечно, уверена. Коричневый же цвет никуда не пропал. Такого цвета был ее гроб. Ей не дали в нем уснуть и теперь ей приходится печь торт.       — Да, — Линда улыбнулась снова, — это будет вкусный торт.       Они суетились на кухне: искали рецепт, доставали утварь и собирали кухонный комбайн. Фрэнки постоянно крутился рядом и украдкой дышал ею. Он мешает, от него надо избавиться, знала Линда. Они достали всё, что нужно и стали проверять есть ли все продукты: мука, яйца, стакан воды, сахар, разрыхлитель, ванилин, стакан воды, сливки, масло, стакан воды.       Не хватало какао и нежелания пить воду.       — Фрэнки, сходи в кладовку за какао, — просила мама.       — Но, мам, я не знаю что это, — ныл брат.       — Я принесу, — решила Линда.       — Я с тобой, — оживленно скакал Фрэнки вокруг нее. Он ухватил сестру за руку и потянул ее за собой в коридор. Там он снова прижался к ней, и Линда почувствовала его губы на своем предплечье возле локтя.       — Фрэнки! Немедленно отпусти сестру, — злой окрик папы остановил его за один вздох до боли. Мальчик, последний раз глубоко вдохнув ее, нехотя разжал руки. — Живо иди к себе в комнату и подумай о своём эгоизме. Линда, ты в порядке? — папа сильно обеспокоен ею. — Выпей воды, чтобы успокоится.       — Мне нужно взять какао, — улыбнулась Линда и пошла в сторону кладовки. Тяжелая трость полированного дерева с массивным железным набалдашником легла в руку удобно и ненавязчиво. __________________________________       Она притаилась в углу. Знала, что ей пришел конец. Но была не согласна. Ей говорили, что она будет ВЕЧНО!!!       Линда ненавидела ее. Такой головастик с содранной кожей. Лицо. С костлявым нервным хвостом. Величиной со страусиное яйцо. Цвета свежего мяса. Оголенные мышцы дергаются от страха. Мокро поблескивают. Черные глаза-веретена развернуты под прямым углом друг к другу. Горят огнем. Вот кто украл желтый цвет. Треугольный провал носа в центре. Но самое мерзкое — эти губы. Идеальной формы, пухлые, с четким контуром, цвета свежего мяса. Ровные белоснежные зубы. Совершенство среди уродства. И эти губы, зависть к которым лишала разума, еще смели требовать у нее вечности.       — Кто ты, тварь?! — Линду наполняла злоба. — Отвечай, головастая тварь!       Как же она ненавидит ее. Не помня себя от злости, она замахнулась тростью. Первый удар сложил тварь пополам, оставив глубокую длинную вмятину поперек головы. Линда удобно перехватила трость двумя руками и шире расставила ноги. Высоко подняв свое орудие, она со всей силы опустила его на тварь. Массивный набалдашник вдавил лоб вовнутрь черепа. Трость опускалась снова и снова, отбивая ненавистное мясо, круша все вокруг. Очередная разбитая банка блестящим дождем осы́палась прямо на тварь, и Линда с азартом вбивала острые осколки как можно глубже. Каждый удар поднимал все больше кровавых брызг, отрубал частички плоти. Под тварью собиралась темная вонючая лужа. В металлический запах крови вмешивался смрад теплых потрошеных кишок. Железный набалдашник облепили куски мяса. Один с влажным шлепком прилип к Линде на левую щеку. Очередной удар раздробил костлявый хвост. Она молотила по нему, пока не оторвала вовсе. Правый глаз выбило из глазницы, и он повис на нитке нерва. Левый — лопнул и вытек. Выбитые зубы впечатались в кровавое месиво. Трость начала скользить в руках. Твари оставалось все меньше, а она упорно визжала о вечности, не желая отдавать свое. Линда упорно разбивала ее, добираясь до сути. С влажным хрустом кости треснули. Несколько ударов и среди острых белых краев желтым отблеском мигнула круглая металлическая бляшка. Линда отбросила трость и, раня руку осколками костей, быстро выудила ее из фарша отбитых внутренностей твари.       Ключ.       Затейливой винтажной брошью лежал на ладони. Линда с полуулыбкой поглаживала его края. Идеальная сфера медового камня с искрой внутри и золотой обод кольца в сантиметр шириной снаружи. Ее пальцы изучали сложный узор, вытравленный в металле. Он завораживал Линду собой. Не давал оторвать от себя глаз. Такой яркий, такой желтый, такой вкусный. Только для нее.       Через… в общем, мама заглянула в кладовку.       — Линда, милая.       Кулак мгновенно сжался: только для нее.       — Какао нет, — улыбнулась Линда. — Я попрошу у соседей.       — Нет! — Она испугала маму. Почти не заметила как. — Лучше сходи в магазин.       — Это где?       — Я покажу, — выскочил Фрэнки из-за двери.       — Вернись домой, милая. Обязательно, — кончики маминых пальцев с нежной грустью коснулись лица дочери.       — Обязательно, — Линда мило улыбнулась, глядя маме в темные провалы кукольных глазниц с грязными краями. — Мы же будем печь торт.       Поняла, что маму отпустило.       — Ты всегда была нашей девочкой, — Линде досталась улыбка. — Иди, но, прежде, попей чего-нибудь.       Весь разговор Фрэнки тормошил сестру. Хотел поторопить. Увести из дома. Он опять прилепился к ней. Впился в руку, что сжимала ключ, и не опускал. Они идут вместе. Хорошо. Он сильно мешает. Не дома она уберет помеху.       У двери мама с той же грустной нежностью гладила ее бледную сухую щеку.       — Не позволяй никому, — мама подступала к краю недозволенного. — Слышишь, никому.       — Никому, — Линда была согласна. Они улыбнулись друг другу. Не маме улыбаться не хотелось.       Дверь открылась в картонный мир. Место она опять не знала. Далеко, на грани видимости, ослепительно белым сияла церковь. Фрэнки ее руку не выпускал. Быстро тащил за собой. Они почти бежали по непустой улице. Редкие человеки поворачивали в их сторону равнодушные лица и следили за ними пустыми глазницами. Все они ждали. Хорошо, что ей нельзя хотеть пить. Трость приятно тяжелела в руке.       — Я не хочу делиться тобой ни с кем, — Фрэнки добавил скорости. — Пеките свой торт.       Магазин Линда увидела за поворотом. Внутри уже было несколько человеков. Они следили за ними, злили Фрэнки.       — Не ждите. Я ни с кем не буду ее делить, — он дышал ею. — Уходите, — но они продолжали стоять.       — Надо найти какао, — Линда вырвала руку из цепких тонких пальцев. Она шла между рядами с упаковками, украдкой любуясь своей медовой красой.       — Ты прячешь? — неожиданно выскочил Фрэнки. — Покажи.       — Нет.       — Покажи, — с угрозой в голосе он надвинулся на сестру. — Я хочу ее себе.       Жадный гадёныш.       — Нет.       — Она прячет от нас не свое, — громко закричал Фрэнки. — Ей нельзя это брать. Она взяла не свое. Заберите у нее.       Картонные человеки флегматично двинулись к ней. У Фрэнки есть право командовать ими? А как же пастор? Он позволил своему соглядатаю? Они наступали на нее, перекрыв проход с обоих концов. Линда упруго подпрыгнула и перебралась через стеллажи. Прямо к незаметной двери с надписью «Служебное помещение». Ей сюда, знала Линда. Тесная, на три шага, серая коробка, заваленная хламом.       Фрэнки оказался там вместе с ней. Как он попал сюда, Линда не знала. Он следил за сестрой. Чернота на месте глаз непрерывно фокусировалась на ней, не упуская ни одного ее движения. Хотя теснота не дала бы ей уйти.       — Тебе не сбежать от меня, — Фрэнки прыгал от нетерпения. Ей и не нужно, нужно избавиться. — Ты прячешь, я знаю. Покажи, покажи мне.       — Хочешь увидеть? — с чего она спрашивает очевидное.       — Да, да, — его колотило от жадности и нетерпения.       — Ну, смотри, — Линда разжала ладонь. Серое вокруг замерцало теплым мягким светом. Фрэнки метнулся к ней, хищно растопырив пальцы в попытке ухватить круглую бляшку. Не ему, только для нее. Линда подняла ключ высоко над головой. Тянувшийся за ним брат, прыгнул следом и повис у нее на руке. Ногти впились глубоко в кожу. Она попыталась стряхнуть его, но тщедушный недокормыш упорно сопротивлялся. Желая добраться до ключа, он изо всех своих жалких силенок хватался за нее. Раз за разом он соскальзывал, оставляя на руке глубокие кровавые борозды, и раз за разом упорно продолжал карабкаться вверх. Она оказалась сильнее. Оторвав Фрэнки от себя, пинком отправила его в дальний угол. Он кинулся на нее снова, но Линда больше не подпускала к себе, постоянно отшвыривая его обратно.       — Отдай! Отдай не своё! Отдай его мне!       Линда свысока смотрела, как беснуется брат:       — Хочешь его?       — Да, да! Это самое вкусное, — его ноздри широко раздували попытки учуять сквозь нее, что она зажимает в руке. — Отдай!       — Вкусное? — недобро улыбнулась Линда. — Он только для меня, — Она быстро засунула бляшку в рот. Тепло, сладко и влажно. Теперь не нужно не хотеть пить, знала Линда.       — НЕЕЕТ!!! — зло и отчаянно завопил Фрэнки. Он набросился на сестру в попытке успеть отобрать у нее вкусное. Линда стояла недвижимо, ни на что не реагируя. Она медленно погружалась в ощущения. Там, вне ее, не было ничего достойного. Всё самое лучшее, самое ценное было здесь, внутри. Остальное не стоило ее внимания. Вкус всё ярче заполнял ее собой. Он закончился, когда в предплечье у самого локтя вошла боль. Линда распахнула глаза и резко оттолкнула брата, вырывая его зубы из себя. Она не позволит никому. Она быстро схватила его за нос, зажимая ноздри. Он должен перестать дышать ею, знала Линда.       Фрэнки отчаянно сопротивлялся, стараясь вырваться из ее захвата. Ничего не выходило. Он тянул ее за запястье, вис на ней, чтобы помочь себе весом, со всей силы пинал ее ногами. Сестра ни разу не шелохнулась, оставаясь абсолютно неподвижной. Ему не хватало сил. Недавняя подпитка мало, что дала ему. Линды было слишком много. Он начал раздирать ее кисть ногтями. Он оторвет пальцы, тогда, без нее, ему удастся их сбросить. Он уже скреб по ее костям, когда пустые глазницы с тихим гулом завибрировали, покрываясь трещинами. Фрэнки начал сдуваться — остался без энергии. Когда ноги перестали доставать до пола, его начало быстро швырять из стороны в сторону, до предела растягивая тело. Удерживать его стало сложно. Он уменьшался все быстрее, пока не сдулся полностью. Она согнула локоть, держа оболочку у плеча. Нельзя допустить возвратного надувания, знала Линда. Нужно уничтожить его. Она припечатала бесформенную оболочку к полу железным набалдашником трости и растирала ее, пока та не стала пылью. Еще и разбросала ее по углам, чтобы избежать соединения. Хорошо. __________________________________       Он с интересом наблюдал. Знал: для него все закончится. Он шел за чем-то неизведанным, абсолютно новым, за невиданными открытиями. Здесь не происходило ни-че-го.       Линде было любопытно. Она с интересом изучала головастую тварь. Данный экземпляр отличается от предыдущего чуть более, чем полностью. Единственное, что имеет близкие характеристики — это размер и форма головы. Но и по этим параметрам наблюдаются видимые отличия. Голова экземпляра имеет более вытянутую яйцевидную форму, и менее приплюснута сверху. Размером она превосходит предыдущий, однако, не имея в наличии точных параметрических данных, затруднительно определить на сколько. Голова обтянута толстой кожей с ярко выраженной текстурой. Ее белый цвет градируется: сизый на макушке плавно переходит в оттенок загорелого глиста ближе к основанию. Хвост представляет собой три темно-коричневых жгута свитых в один. Длина хвоста — полтора метра… Один и семь! Простите. Длина хвоста — 170 сантиметров. Больше всего своим видом экземпляр схож с классическим резиновым воздушным шариком на веревочке. Глаза твари представляют собой две черные горошины на гибких мускульных трубках, способных как полностью втянуться, так и выдвигаться (Линда прищурилась, присматриваясь) на три сантиметра наружу. Данные трубки способны двигаться независимо друг от друга. Ротовое отверстие имеет круглую форму и регулируется сфинктерным аппаратом. Зубы отсутствуют. Самой выдающейся и заметной частью головастой твари является нос. Большой, горбатый, длинный. Сверх нормы вытянутый кончик, подвижные крылья. Растительность в ноздрях не наблюдается.       Этот нос трещал от любопытства. Ему хотелось попробовать, ощутить полнее.       — Только ради Знания, — Линда встала над тварью и, сжав до дрожи кулак, выдавила каплю себя. Прозрачная жидкость упала прямо на выдающийся нос. Яйцеголовый был в восторге. Встретить такой экземпляр. Это тебе не пустышки, неспособные ни на что и идущие на прокорм. Его бдение было не напрасным. Она достойна, она сможет:       — Помоги мне.       — Помочь? Как? — просьба вызвала у Линды замешательство.       — Последний эксперимент. Сам я не могу его провести. Только с твоей помощью, — тараторил яйцеголовый.       — Конечно! — Линда горела нетерпением. Ей хотелось скорее взяться за дело. Знания, новые знания ждали ее. — Скажи мне, кто они?       — Никто, их нет, — ответила головастая тварь, — проводники еще есть, а их нет. Скоро ты будешь знать. Не отвлекайся. Эксперимент. Ты должна мне помочь, чтобы знать.       — Думаешь, результат будет стоящим? — Линда двумя руками крепко схватилась за длинный хвост.       — Есть только один способ узнать. Начинаем.       Линда размахнулась и впечатала головастую тварь в стену. Та упруго отскочила прямо ей в лицо и разбила нос.       — Плохой контроль, — пробубнил яйцеголовый, — необходимо увеличить жесткость, — он еще побормотал себе под нос, проверяя расчеты и, хвост у нее в руках теперь напоминал свитую ивовую лозу, а не веревку. — Продолжаем.       Дальше дело пошло гладко. Линда методично била тварь о стену, слушая монотонное бормотание: расчет скорости полета, силы удара, корректировку погрешности, углов отскока и прочего. Они продолжали работать с веселым азартом, нацеленные на результат.       Вскоре тварь начала терять свою упругость и, при каждом ударе, из нее стала вытекать прозрачная тягучая субстанция с густым травянистым запахом, заливая все вокруг. В середине эксперимента хвост оторвался и яйцеголовый громко шлепнулся в свои выделения. Он перевернулся лицом вверх и, подплыв к Линде, начал пихать ее под колени:       — Эксперимент не закончен. Еще не собраны все данные. Мы обязаны продолжать. Нужно завершить эксперимент.       Она была согласна: они не должны останавливаться. Она перехватила трость на манер биты и, подбросив яйцеголового в воздух, ударом снова впечатала его в стену. Он бился в экстазе от восторга. Нанося очередной удар, она приближалась все ближе: один шаг, второй, третий… седьмой, восьмой. Бить приходилось все сильнее. Тварь возвращалась обратно все с меньшей охотой. Пока не размазалась большой кляксой по стене. Эксперимент завершен успешно. Результат упал в прозрачную жидкость.       Ключ.       Свет был ярким, гораздо ярче белого, которым сияла церковь. Линде пришлось плотно зажмурить глаза и закрыть их обеими руками, чтобы не ослепнуть. Даже так она видела, где он сиял. Она шла, хлюпая по прозрачной слизи, пока не уткнулась в преграду. Каждый шаг давался с трудом. Свет с неохотой подпускал к себе, испытывая ее решимость. Линда подпирала лбом стену, собирая силы. Медленно сползая по шершавой поверхности, она затягивалась в выделения головастой твари. Погрузившись по поясницу, она застряла. Ей не хватало веса уйти глубже. С чего она действует так грубо? Линда нагнулась, окунаясь лицом. Вдохнула густую пахнущую травами жидкость, подтягивая ключ ближе. Снова и снова, пока он не оказался прямо перед ее лицом. Усилия измотали ее. Вновь хотелось спать, но уже нельзя. Заснуть больше не поможет, знала Линда. С облегчением она уткнулась в ключ лбом.       Свет захватил Линду. Он столько освещал, еще больше прятал во тьме. Ее так много, этой тьмы, а его так ничтожно мало. Света никогда не будет достаточно, чтобы рассеять всю тьму — она бесконечна. Но надо сделать все, чтобы света стало еще больше, как можно больше. Нельзя оставаться на месте. Нужно двигаться дальше.       Линда открыла глаза. Места она не знала, пока не обернулась. Перед ней был парк, куда она ходила играть в младшей школе. Мертвый парк. Полигональные деревья, бумажный частокол травы, нарисованные клумбы с цветами, криво склеенная игровая площадка, нечеткая проекция аттракционов. Свет больше не был лютым. Он перестал слепить глаза, блюрить этот мир, выставляя недостатки на показ. Макет был собран халтурно: кривая пародия на реальность. Линда крепко пнула косую, плешиво покрашенную скамейку, но та не сдвинулась даже на миллиметр. Она пробовала сломать этот мир тростью, но он не поддавался: ни единого повреждения, даже трава не примялась. Его нужно уничтожить не так. Хотя бы пробить малую его часть, иначе она навсегда останется здесь. Способ Линда не знала. Пока. Следующий ключ может помочь.       Они почу́ют ее здесь. Нужно двигаться дальше. Линда шла по аллее к боковому выходу. За воротами она увидела знакомый дом. Ей туда, знала Линда.       Едва она подошла к крыльцу, как дверь гостеприимно распахнулась. Ее ждали. В проеме стоял высокий мужчина и приветливо улыбался. Он обрадовался ее приходу. Она его знала. Красивый, элегантный, с аккуратной ухоженной бородой. Только темные провалы глаз сбивали с толку, мешая вспомнить. Линда остановилась в нерешительности. Он вышел ей навстречу.       — Заходите, прошу вас, — он любезно протянул руку. — Вы привлекаете собой слишком многих.       Он был прав, знала Линда, и не был для нее угрозой. Поднимаясь по ступеням, она опиралась на его руку.       — Приветствую вас в нашей обители, — мужчина галантно склонился над ее кистью, невесомо касаясь кожи губами. Он глубоко вдохнул ее, смакуя и нежно поглаживая безупречную кожу предплечья. Линда дернулась, отступая назад. Ее не стали удерживать. — Простите, но это сильнее меня. Сложно удержаться. Прошу вас, проходите. Признаться, мы ждали вас с нетерпением. Вы та, кто сможет все закончить.       Линде ненавязчиво показывали дорогу, вежливо выдерживая комфортную дистанцию. Ее забрало любопытство:       — Я не понимаю с чего?       — Вы что-нибудь любите?       — Наверняка, — признала Линда.       — Наверняка, — согласились с ней. — Других сюда не приводят. Она говорит: вы для нас как наркотик. Что такое наркотик?       — Он как мы. От него очень сложно отказаться.       Мужчина засмеялся, весело и искренне. Так неправильно для этого мира.       — Мы пришли, — перед ней открыли дверь, пропуская вперед. __________________________________       Она рвалась навстречу переполненная надеждой. Всё в ней стремилось к завершению. Она платила за обретение желанного непроходящим мучением. Хотелось, чтоб оно оставило ее. Она не сожалела, нет. Просто бесконечно устала, не в силах хоть что-нибудь изменить.       Линду душила печаль. Крупные слезы непрерывным потоком текли из глаз, уменьшая спазм в горле. Это было так несправедливо и от того втройне обидней.       — Мне так жаль, — только эти банальные слова могли передать все ее сочувствие.       Линда с печалью оглядела головастую тварь. Посреди светлой комнаты в удобном кресле лежал идеальный малахитовый эллипсоид. Свет бликовал на темно-зеленых боках в светлых прожилках. Широкая шелковая лента хвоста была завязана в кокетливый розовый бант. Рот и нос — просто три дырочки в камне. Но разве обращают на такое внимание, когда на тебя смотрят такие глаза. Огромные, цвета спелой вишни, в пышных густых ресницах. Их непроглядная глубина затягивала, погружала в себя. Оголяла чувства хуже, чем на исповеди: обнажала тебя перед самим собой. До конца, до точки невозврата. Ужасно, но прекрасно.       — Не нужно. Мы осознано шли на это. Но мы хотим все закончить. Помоги нам, — тихо просила головастая тварь. — Взамен ты будешь знать.       — Я сделаю, — переступила через свое нежалание Линда, вытирая горькие слезы. Необходимость давила тяжким грузом. Ей придется провести эту эвтаназию неизлечимо больному.       — Дорогой, положи меня на пол.       Мужчина поднял свое величайшее сокровище и поцеловал ее великолепные глаза, заключавшие в себе весь его мир. Молча, они прощались друг с другом. Он с предельной осторожностью положил ее на пол.       — Спасибо. И, прошу тебя, не смотри.       Линда встала над тварью, с тоской глядя в ободряющие ее глаза. Трость была неподъемно тяжела. Линда прицелилась и с неохотой легонько стукнула набалдашником прямо в центр лба, но и этого оказалось достаточно.       Головастая тварь с тихим щелчком раскрылась точно посередине на две равные половинки. Они начали медленно таять, рассеиваясь по комнате прозрачной изумрудной дымкой.       Ключ.       На полу, нежно переливаясь перламутром, лежала розовая жемчужина.       — Заберите его! Скорее! — умолял мужчина. Он держался из последних сил, стараясь не броситься за ним, знала Линда.       Линда схватила драгоценную горошину и приложила ее к сердцу. Ее наполнил теплый свет и вселенская тоска. Она смотрела в темные провалы глазниц и видела другой свет, такой же теплый и такой же тоскливый. Смотрела, а из ее глаз текла соль раскаяния, смывая копоть дурных решений и неся облегчение скорого избавления. Коснуться раньше недоступного, вложить в одно касание нежность бесконечного ожидания, окунуться в тепло среди холода одиночества. Крупица счастья перед вечностью забвения.       Эмоции схлынули, и Линда как подкошенная рухнула на пол.       — Как вы смогли?       — А у нас был выбор? — Грустно усмехнулся мужчина. — Такие, как вы, приходят не часто. Теперь заберите меня.       — Только один вопрос. Зачем пить?       — Уже незачем, — он подтвердил, что знала Линда. — Но те, кто пришел сюда, они высохший источник, а если их подпитать, то станут полноводной рекой. Их хватит многим.       — Ты взял слишком много от одного, — знала Линда.       — Да. Пастор тоже. Заберите его ключ. Таких как мы не должно быть.       — Хорошо.       — А теперь, окажите любезность, заберите и меня, — он опустился рядом с ней.       Она зажала ему нос, всасывая его в себя. Он сдувался не как брат — тихо и ровно, с благодарностью. Когда он закончился, Линда сжала оболочку ладонями, схлопывая ее в ничто.       Эмоционально истощенная, она звездой разложилась на полу. Что дальше, Линда не знала. Мама просила вернуться домой, но у нее нет какао. Нужно идти к пастору. Нужно захотеть. Хотеть не хотелось.       Через… в общем, в комнате оказался высокий мужчина. Он неприветливо хмурился — не обрадовался ее присутствию. Она его знала. Красивый, элегантный, с аккуратной ухоженной бородой. Только темные провалы глаз сбивали с толку, мешая вспомнить. Он стоял, возвышаясь над ней:       — Ты забрала их.       — Да, — признала Линда. — Они хотели все закончить.       — Тогда, я хочу тебя́, — мужчина набросился на нее, но не добрался до цели. Налетев на преграду, ребра не выдержали резкого удара и сломались с влажным хрустом. Инерция насадила грудину на трость. Он трепыхался уродливым букашем не булавке, но делал только хуже: набалдашник все прочнее вгрызался в его нутро.       — Ничего не получится, — безразлично пожала плечами Линда, крепко удерживая трость. — Меня стало слишком много.       Линда выбросила руку вверх, зажимая ему нос.       — Нас тоже много. Чем больше тебя, тем больше нас.       Он прав, знала Линда. Их будет все больше. Их нет, но с ними нужно быть осторожной. Она не позволит никому.       — С чего тебе я? Ты уже столько взял от нее? — разбавлялось ожидание разговором.       — Ты другая, не пустышка. Не хочу тебя ни с кем делить.       Жадный мерзавец.       — Но тебя переполнит. Что тогда?       Мужчина отмалчивался.       — Ты перестанешь не быть, — знала Линда. — Ты уже немного есть. Станешь таким же, как первый. Только у тебя нет причины быть. Жить без причины — тяжкое бремя.       Он вытекал через пробоину тонкой ровной струей и уже не пытался снять себя с трости. Линда через гладкое дерево ощутила вибрацию. По глазницам, сухо потрескивая, пошли трещины и начали расширяться. Мужчина сосредоточено замер и начал дышать глазами. Он затягивал Линду в себя, наполнялся ею. Чем больше брал, тем невыносимей становилось. Но остановиться не мог. Слишком сложно.       — Ты сам сказал — я другая. Меня для тебя слишком.       — Слишком что?       — Слишком много. Ты уже взял больше возможного. Превысил предел. Ты сам себя уничтожил.       — Так и есть, — он чувствовал, как разрушается изнутри. — Но ты не остановишь этим других. Не выйдет переполнить всех.       — Я просто не позволю никому, — пожала плечами Линда.       — Попробуй. Они идут за тобой.       Струя, которой он вытекал, усиливалась. Наконец, мужчина обрушился на нее сплошным потоком энергии. Даже оболочки не осталось. Трость с грохотом рухнула на пол. Линда лежала и думала. Она уже много знала, но не как пробить этот мир. Нужно идти к пастору. Кукловод должен знать.       Ворвались они уже не картонными человеками. Жадными голодными гадами, сорвавшимися с поводка. Тяга слишком велика — никому не удержать. А у нее только три ключа. Они рыскали по комнате, жадно всасывая остатки второго. Но пришли они за ней. Явились все. Линда, опираясь на трость, неохотно поднялась на ноги. Она рассматривала их. Гнойно-серая кожа. Голова — маска фехтовальщика с черными провалами кукольных глазниц и ртом-присоской напичканным зубами-иглами. Носа нет вовсе. Как их сдувать, если нет носа? Длинная гибкая шея и туловище-цилиндр одной ширины. Без плеч. Руки-шланги расположены низко. Передвигались по-змеиному, раскачивая голову взад-вперёд, подтягивая себя, они перебирали короткими ногами на суставах-шарнирах, изгибая их под невероятными углами. Отражали в себе все ее представления о разумных паразитах, удивлялась Линда.       Не дожидаясь ответного внимания, она стала пробираться к широкой стеклянной двери. Ей не хватило пары шагов. Головы синхронно качнулись в ее сторону, фигуры застыли и по беззвучной команде одновременно рванулись к ней. Линда отшвырнула ближайшего в толпу преследователей и рванула к выходу. Открыв дверь на террасу, она оказалась в тусклом узком коридоре с длинной крутой лестницей, ведущей наверх. Значит, на лестницу. Через… в общем, та стала казаться бесконечной, но и паразитов оставила позади. Как много она пробежала, Линда не знала. Ориентиров не было, ступени считаться не хотели, только задавали направление, а гладкие сплошные стены ограничивали его до одной прямой. Линда сделала последний шаг. Свинцовые ноги отказались поднимать ее дальше. Она вглядывалась вверх и не видела завершения. Туннель коридора сходился в одну точку где-то недалеко от бесконечности. Бежать бессмысленно. Нужно искать выход.       Линда оглянулась. Ей удалось оторваться. Пока что. Она по-старушечьи прошаркала по небольшой площадке. Перед ней было три двери в два человеческих роста высотой. Гладкое полотно без украшений, только на верху довольно широкое окно с простым стеклом. Но разглядеть через него хоть что-то не получалось. Серые служебные двери. Исключительная функциональность. Абсолютно одинаковые и на первый, и на второй, и на третий взгляд. Какую выбрать Линда не знала. Она рванула на себя ручку ближайшей — правой. На нее пахнуло промозглой сыростью глубокой осени. Ничего общего со здешней стерильностью. Растеряно огляделась. Крыльцо в пять ступенек, увитые голой лозой столбики поддерживают навес. Впереди — широкая гравийная дорога. Черные скелеты квадратных крон вдоль нее. Сухой куст шиповника с огромными шипами и с одиноким бледным цветком не ко времени справа. Слева — большая высокая чаша темного камня: запрокинутая голова неизвестного зверя с широко раскрытой пастью. Ей сюда не надо, знала Линда. Тогда левая. Там были голова-чаша, квадратные деревья, дорога, засохший куст с цветком. Тоже место. Средняя открылась туда же.       Закрыла, открыла снова. Ничего не изменилось. Открыла все вместе, парами. Испробовала все последовательности. Все осталось по-прежнему. Выход здесь, знала Линда. Надо найти его. Но как? Идей не было.       Самый быстрый из паразитов с разгона врезался в спину, впечатав ее в дверь. Под двойным весом та распахнулась, и они едва не вывалились наружу. Линда мертвой хваткой вцепилась в косяк, ногами отпихивая от себя гада. Он не удержался и кубарем полетел вниз по крутому зеленому склону, рассыпаясь в ничто. Она с облечением захлопнула дверь. Ей показалось, или там действительно были летающие острова? Второй паразит не дал ей возможности убедиться. Она толкнула его обратно в толпу спешащих за ним. Они посыпались как домино. Не все. Нужно избавиться от них. Уничтожать то, чего нет бессмысленно. Их не сдуешь. Переполнить всех не метод. Ее слишком мало. Остается только держать дистанцию. Она быстро сталкивала с лестницы самых ретивых. Они скатывались вниз, утаскивая за собой других и создавая свалку. Не все бросались на нее. Некоторые тихо стояли неподалеку. Она их игнорировала, пока они, надышавшись ею, не стали лопаться как перезревшие помидоры. Она хватала таких и забрасывала подальше в толпу, отвлекая от себя внимание. Их тут же всасывали остальные. Неэффективность борьбы с единицами надоела и, используя трость как барьер, резко столкнула всех с верхних ступеней. Копошащаяся недовольная лавина нескладных тел скатывалась вниз. Лестница побудет пустой.       Линда толкнула среднюю дверь. Она открылась на вершину крутого холма, покрытого изумрудным разнотравьем. Как и десятки его близнецов. Ни кустов, ни деревьев, ни валунов. А над головой — парящие в глубоком безоблачном небе острова. И здесь не выход.       Ожидаемо все три двери открылись в одно место. На себя — осенняя аллея, от себя — бескрайние холмы. С чего, тогда, их три? Просто так, знала Линда.       Гады снова полезли на нее. Как можно думать, когда повсюду эти паразиты? Линда раздраженно стукнула пяткой по верхней ступеньке, и лестница обвалилась. Нужно найти в дверях выход. Только ничего нового они не открывали. Бессмысленное повторение безрезультатных действий в пустой надежде на «а вдруг». В раздражении от своей недогадливости Линда лезла на стену и бегала по потолку. С потолка двери открывались так же. Огорчиться из-за этого не удалось. Снизу неслась огромная гнойно-серая волна. Ее нет, и она уничтожит всё, чтобы хоть немного стать, знала Линда. Ее не остановить. Длинные извивающиеся тела затопили площадку у нее под головой. Они наслаивались друг на друга, складывая живую подвижную гору в непреодолимой жажде добраться до нее. В ход пошла трость, сбивая жадные конечности, что тянулись вверх прямо к ней. Размахивая ей, Линда разбила окошко в левой двери. Выход. Она открыла выход. За один вздох до поглощения, она прыгнула в получившийся проем и приземлилась на маленьком заднем дворике чьего-то дома.       Место она не знала. Линда перелезла через высокий забор прямо на главную улицу. Вдалеке маяком сияла церковь. Она двинулась в том направлении. Она шла прямо к цели, не оглядываясь по сторонам. Дома появлялись перед ней и исчезали позади. Она шла, а церковь оставалась на том же расстоянии, не подпуская к себе. Не улица, а беговая дорожка с визуальными эффектами.       Линда резко остановилась и посмотрела направо. Кондитерская. Ей нужно какао. Она вошла в стеклянную дверь с перезвоном бубенчиков. Ее встречали нарисованный зал для посетителей и муляжи пирожных на витрине. Какао на кухне, знала Линда. __________________________________       Он заметил ее появление. Другая. Ему было все равно. Что тогда, что теперь — это они хотели его. Все всегда хотели его. Пришла и пришла. Она все равно не достойна. Хотя и сможет.       Линда облизнулась в предвкушении. Она хотела его. Целиком и полностью. Головастая тварь манила, притягивала к себе. Закусив губу, она пожирала его глазами, наслаждаясь прекрасной визуальной составляющей. Великолепная венецианская маска перед ней с хвостом под тонкую деревянную ручку мягко светилась фарфоровой белизной. Идеальные черты ее не опошлялись вульгарными украшениями. Настолько совершенная, что никогда не обретет владельца. Ибо нет достойного, и не будет. И она не достойна… но как же она алкала ее.       Покусывая губы от нетерпения, Линда протянула руку и, нерешительно коснувшись маски, тут же ее отдернула. Она облизала кончик пальца, желая узнать вкус совершенства, но ничего не ощутила. Снова тронула маску, надавив сильнее. Белоснежная пластичная мастика легко продавилась под пальцем и порвалась. Из небольшого разрыва под прорезью для глаза начал медленно вытекать густой кровавый сироп. Линда быстро собрала его пальцами и жадно облизала их. Прикрыв глаза, она застонала от удовольствия, смакуя эту частичку совершенства. Так мало! Ей хотелось еще.       Сок тек все быстрее. Она уже не успевала собирать его руками и, чтобы не потерять ни капли, опустилась на колени и, пачкая лицо, стала слизывать его прямо с маски. Пальцы все сильнее сжимали головастую тварь, сминая верхний слой и вдавливаясь в темно-красную плоть под ним. Забывшись, она впилась в него зубами и начала рвать на части. Хвост хрустко искрошился на зубах. От жадности и нетерпения она, не жуя, один за другим глотала большие куски скользкой от сиропа плоти так быстро, как только могла. Красное струилось по ее предплечьям, стекая на пол и собираясь в глянцевую лужу. Она все глубже погружалась в экстаз — предоргазменное состояние, в котором стремление удовлетворить свое желание затмевает всё, снимает ограничения, заставляя забыть себя. Ее затягивало, растворяло в себе единственно истинное наслаждение. Последний кусок утолил ее жажду до конца, оставив в расслабленном чувстве довольства. Она с ленивой усталостью вылизывала лужу на полу, вбирая капли последних своих ощущений, пока в желудке разрасталась приятная тяжесть насыщения. Она давила все сильнее, требуя выхода, но Линда упрямо не хотела расставаться с совершенством внутри себя. Через… в общем, она не выдержала и сдалась. Проглоченное вырывалось из нее фонтаном, кровавый сироп шел носом. Большие непрожеванные куски с брызгами шлепались на пол. Ее выворачивало до сухих спазмов, до полного опустошения.       Линда глядела и не видела. Никак не могла разглядеть нужное. Она, ползая на коленях, слепо шарила руками по полу́, отбрасывая бесполезные куски твари себе за спину снова и снова, пока не наткнулась.       Ключ.       Скользкое кровавое яйцо упругой плоти мерно пульсировало. Стремилось вырваться из руки. Пытаясь удержать его, она сложила ладони лодочкой и захлопнула их. Там, внутри, в нее проникала пустота, абсолютное непреложное ничто. То, что каждому несет смерть, знала Линда.       Линду резко дернуло за шкирку и сквозь крышу потянуло вверх, к пределу песочницы этого небрежно собранного мира. Игнорируя яркий свет прямо перед собой, она тихо вращалась по часовой стрелке, желая осмотреться. Знакомый незнакомый мир. Взгляд цеплялся за узнаваемое и приметное: острая неприятно-красная крыша, каких нигде больше не видно; дом с тремя дверьми; парк из ее детства; здесь ее ждет мама; дом с тремя дверьми; высокий кривой фонтан с двумя чашами, за игры в котором им с братом частенько доставалось; магазин, где ее дождался ключ; магазин, где сдулся ее брат; острая неприятно-красная крыша, каких нигде больше не видно; уродливый самодельный флюгер, попытка добраться до которого окончилась переломом; здесь ее ждет мама. За полный оборот она снова оказалась лицом к церкви. К ней вела, но не давала дойти, широкая центральная улица, слева раскинулся парк, сразу за ней возвышалась бурая оплывшая стела, возле которой устраивались все праздники, а справа виднелась острая неприятно-красная крыша, каких нигде больше не видно.       Мир, заметно ускоряясь, начал подниматься вверх, пока не врезался в ее ноги крыльцом церкви. Ее свет впивался белыми иглами, ревниво разрушая целостность Линды. Ревность холодное чувство? Ее оглушила хлесткая пощечина.       – Прими это наказание со смирением и благодарностью, дитя мое, и вернись на путь истинный, – сильные руки вжали ее в широкую грудь. Гулкий бас низко вибрировал по ее костям. – Твое предназначение вернуло тебя к началу пути. Ты набралась сил, и теперь твой дар будет полноценным. Ты ведь ощущаешь пустоту этого мира. Ощущаешь боль от его недостаточности. Наполни, наполни его собой и эта боль уйдет. Ты уже обрела, что хотела. Время проявить благодарность. Поделись великой ценностью, что несешь в себе, со всеми, всеми, кто готов принять ее. Я позвал их, и они откликнулись на мой зов. Наполни их и боль уйдет. Останутся только мир и покой. И ты разделишь их со своей семьей.       Вывернувшись из его хватки, она зажала нос пастора, чтобы иссушить его. Она не успеет, знала Линда. Они разрушат ее раньше, стремясь легче и скорее облегчить свою жажду. Она не позволит никому. Нужно попасть внутрь, нужно забрать ключ. Пальцы разжались.       – Дай мне забрать еще одну головастую тварь, и дар станет полнее. Ты скрываешь его. С чего? Он нужен тебе?       Сбитый вопросом с толку, пастор неуверенно покачал головой:       – Нет, не нужен.       – Тогда отдай его мне, и меня станет еще больше.       Путь освободился, и Линда вошла внутрь. Боль ушла, разрушение остановилось. Гроб стоял на том же месте. Досадно, что ей не дали заснуть. Все было бы так просто.       Пастор не пошел следом. Линда поднялась на второй этаж в коморку под маленькой колокольней с низким потолком. __________________________________       Он был первым. Он создал здесь все. Возвел из пустоты. Оно принадлежит ему, только ему! Никто не смеет покуситься на его владения. Ни одно презренное ничтожество, не способное оценить полученный дар. Жалкое убожество, возомнившее о себе. Здесь – он ВСЁ. Никто не смеет оспаривать его волю.       Линду колотило от возмущения. Пришел захватчиком. Переломал всё под себя. Эгоистичная высокомерная тварь. Зараза отравившая собой всё, втянувшая в это сторонних. Как каждый, что был до него. Такие как он не должны быть. А он тут похваляется перед ней, развалившись плохо сшитой грубыми неаккуратными лицевыми стежками кожаной подушкой с едва заметным хвостиком-ниткой. Узкие щели глаз, носа и рта. Ничего нет в нем примечательного. Балласт этого мира. Сорняк, подлежащий уничтожению. Вырвать с корнем, подчистую, чтоб другим было свободно быть.       Отказываясь понять и принять, Линда с неподконтрольной злостью занесла ногу в желании растоптать возомнившего о себе. И тут же мощной звуковой волной была впечатана в стену. Грубо оструганные доски тут же тихими щелчками побежали вверх, помогая Линде подняться на ноги. Объемный вой на одной высокой ноте испытал на прочность барабанные перепонки. Линда разбежалась и прыгнула на головастую тварь. Ее отбросило до контакта, ударив звуком по ушам. Сальто под потолком и снова вниз, топтать якорь. Верх и низ чередовали прыжки на подушку. Раскатистый голос защищал хозяина: гремел, тормозя падение и давя кровь из ушей, отталкивал назад, сдирая с Линды клочья кожи.       Она прыгала все выше и выше, но никак не могла дотянуться до потолка. Каждый раз не хватало нескольких сантиметров. Нужно до него добраться, знала Линда. В следующем прыжке она извернулась, падая вниз головой, барьером выставив перед собой трость. Ее швырнуло вверх и она, наконец, почувствовала под ногами потолок. Линда со всей силой оттолкнулась от него, добавляя себе скорости. Перехватила трость будто меч, и впечатала набалдашник четко в центр головастой твари. Длинная игла прозрачного голубоватого кристалла с очень острыми гранями рассекла ей лицо и впилась в кость.       Ключ.       Кристалл таял, раскаленные капли медленно скатывались вниз, вплавляясь в кожу, разъедая плоть, наполняя собой. У нее получилось! Восторг победы кружил ее. Она сделала это. Теперь она может беспрепятственно закончить важное. Они ничего не знают, у них нет желаний, одна отзывчивость, зато они дают столько возможностей. У них нет цели, нет мотивации, зато она есть у их якоря. Они помогут друг другу. Нужно только убрать кукловода, и она сможет дать им правильный вектор. Она станет их направляющей, поведет за собой, поможет найти себя. Она в своем праве – освободитель, сломавший ущербные границы их существования. Теперь она позаботиться о них, не даст им распыляться напрасно. Им нужен якорь, и она станет им. Для них, не для себя. Ведь только якорь не дает им потеряться. Она покажет им новые возможности. Вместе они смогут выстроить цельную вселенную. Их потенциал безграничен, знала Линда. Они материализуют любую фантазию своего якоря, и она грамотно использует эти возможности для… Чего? Линда не знала. Ей нужно уйти отсюда, избавить их от ненужной чужеродности, а не перекраивать под себя. Но как сломать этот мир даже теперь Линда не знала.       Мир лишился якоря. Теперь – очередь кукловода. Он слишком много взял. Его не должно быть.       Линда забралась на крышу колокольни и огляделась. Погасшую церковь со всех сторон заливало море серых тел – паразитов, явившихся на зов. Она спустилась вниз. Пастор ждал ее у алтаря. Фанатичный огонь в нем угас. Осталась только непреодолимая жажда, терзавшая каждого гада.       – Пришло время проявить свою благодарность. Ты сказала правду, дитя мое. Ты наполнишь собой многих. Мы с радостью принимает твой дар, – по инерции вещал бас напирающего на нее пастора.       – Я не позволю никому, – безапелляционно отрезала Линда. Она медленно без резких движений отступала назад.       – Неблагодарная! – Пастор запрокинул голову и в просящем жесте простер руки вверх: – Да обрушится кара небесная на неблагодарные головы. Да познает ужас каждый отринувший смирение, запятнавший себя грехом гордыни и самоволия.       Отступая, Линда запуталась в свисающей веревке и чтобы не упасть схватилась за край своего гроба.       – Кара, так кара, – согласилась Линда и дернула за веревку. Она крепилась к языку колокола и тот, ломая перекрытия, рухнул прямо на пастора, раскатывая его по полу. Следом начала рушиться крыша. Спасаясь от обломков, Линда шустро юркнула в гроб и захлопнула крышку. Спать не желалось. Она лежала в темноте и вслушивалась. Вылезла, когда все стихло, и огляделась. Стены первого этажа устояли и за ними с сухим шуршанием беспокойно терлись друг о друга тела паразитов. За разрухой заметила слабое шевеление под колоколом. Перелезая через завалы, она медленно подбиралась к нему под невнятное бормотание:       – Иди, иди ко мне, наполни меня. Подойди ближе. Еще ближе. Я не чувствую тебя. Я не чувствую их. Наполни меня, ты должна наполнить меня. Почему я не чувствую?       Пастор медленно растекался, просачиваясь в обувь Линды.       – Ты больше не кукловод. Нити оборваны. Якорь потерян. Скоро ты станешь как они.       – Нет! – Испугано заголосил пастор.       – Это неизбежно.       – Я не хочу, – пастор плакал, как ребенок. – За что? Я верно служил ему. Он обещал мне… обещал возвысить меня, сделать равным себе. Я не могу стать прежним. Помоги мне.       – Я не могу, – развела руками Линда. – Я не якорь.       – Что же мне делать? Ждать новый якорь?       – Якорей больше не будет, – она этого не знала, но пастор ей верил. – Я могу забрать тебя, и ты никогда не станешь как они…       – Нет, нет, нет.       – …или переполнить тебя и ты наполнишь остальных, станешь их частью. Они придут и заберут обоих. Решай, – давила она, понимая, что может не успеть. – Или я забираю тебя, или они забирают нас.       Но пастор все медлил, ни на что не решаясь. Первые, измотанные неутолимой жаждой, гады показались над стеной. Они и так долго ждали.       – Они решили за тебя, – Линда отступила и стала пробираться к выходу.       – Нет! НЕЕЕТ!!! – Истошно завопил пастор, беспомощно наблюдая, как к нему потянулись гнойно-серые тела. – Забери меня! Не отдавай меня им!       – Поздно, – не дожидаясь, когда беспомощное обездвиженное тело разорвет бездумная масса паразитов, она открыла дверь церкви и вышла. В дом, где ее ждала мама.       Он встретил ее радостными возгласами:       – Ты вернулась, – Линда позволила себе расслабиться в знакомых объятиях. – Было не просто дождаться тебя.       – Я не нашла какао.       – Ничего страшного, милая, – мама утешающее погладила ее по сухой гладкой щеке. – Наш Фрэнки поймет.       – Мама права, – папа подошел и обнял их обеих. – Не стоит переживать по пустякам. Ты должна закончить важное. Тебе остался последний. Забери его.       Рационален, как всегда.       – Я знаю, но…       – Линда, – строго одернул папа, отстраняясь, – мы не так вас воспитывали. Мы никогда не поощряли упадническое настроение и слабоволие. Каждый должен доводить начатое дело до конца.       – Я знаю, пап, но если я уйду – вы исчезнете.       – Не переживай, – мамина улыбка смягчила резкие слова отца, – нас и так нет, милая. Ты же знаешь.       Линда знала.       – Мне вас не хватает.       – Нам тоже, милая, нам тоже. Но ты не можешь остаться. Здесь не место для тебя. Двигайся. Не позволяй никому.       Линда согласно кивала, но все внутри нее противилось. Было удушающее больно лишаться семьи. Она никак не хотела отпустить их.       – Ты, ведь, хотела попрощаться, – сжал ее плечо папа.       – Я буду скучать.       – Мы всегда будем с тобой, милая.       Они снова крепко обнялись. Так много хотелось сказать, но слова не шли за ненужностью. Сохранить для себя этот последний момент близости было гораздо важнее. Близость родных, их утешающие объятия и ободряющие руки навсегда останутся с ней. А слова? Они и так знали всё, что хотели сказать друг другу.       – Тебе пора, милая, – мама открыла дверь. Через улицу стоял дом с острой неприятно-красной крышей.       – Я люблю вас.       – Мы знаем, – в один голос отозвались родители, печально улыбаясь. Они стояли и махали ей, давая понять, что нужно двигаться дальше. Линда помахала в ответ и переступила порог родного дома. Дверь за спиной захлопнулась, отрезая путь назад.       Она решительно пересекла дорогу: ей нужно забрать последний ключ этого мира. __________________________________       Дождались, дождались! Нас заберут. Не заберут! Мы останемся здесь. Не останемся! Хватит бояться. Никто не боится! Ты все придумала. Не придумала! Мы будем вместе. Нет, не будем! Она разделит нас. Нет, не разделит! Она сможет. Не сможет! Сможет! Не сможет! Сможет…       – Хватит! – Линде стало дурно. У нее кружилась голова, и рябило в глазах. Головастая тварь сбивала ее с толку. Не своим внешним видом. Это очень большое ярко-красное плюшевое сердце с двумя парами глаз, дублированными носами и ртами, словно с неумелого детского рисунка, и парой хвостов собранных из разноцветных бусин ощущалось как-то неожиданно. Она абсолютно отличалась от остальных. Одно, но больше чем одно, но, все-таки, одно.       – Мы – сиамские близнецы, – в два голоса сказала головастая тварь.       – Забери нас, – продолжил более низкий голос.       – Вас двое. Мне нужен только один.       – Видишь, видишь? Она разделит нас. Лучше мы останемся здесь, – одна пара глаз головастой твари злобно насупилась.       – Помолчи! Нас нельзя разделить, – и Линде и себе пояснила тварь.       – Даже, если второй из вас не хочет идти?       – Она не заберет нас, – второй голос стал совсем высоким.       – Мы одно, неделимое. Забери. Мы не хотим оставаться здесь. Или ты хочешь?       – Не хочешь, – огрызнулась тварь. – Но с ней я не пойду. Она разделит нас. Обманет, как и они.       – Откуда такие выводы? – От шока вторая пара глаз и один рот стали круглыми, Было любопытно наблюдать сразу за разными эмоциями на этом сердце.       – Проводники никогда не лгут, – встряла Линда. – Что они обещали вам?       – Не важно, – заюлил высокий голосок. – Мы хотели не этого.       – Ты всегда хочешь не этого. Тебе не угодишь. Поэтому мы здесь.       – Неужели? Он и тебя уговорил. Без общего согласия ничего бы не вышло.       – Что они обещали вам?       Головастая тварь перестала препираться и с изумлением уставилась на Линду.       – Скажем.       – Скажем.       В два голоса подтвердила тварь и продолжила, перебивая саму себя:       – Нас ждала жуткая операция. Жуткая! Большие риски. Мы боялись. Боялись неудачи. Боялись остаться одни. Потом пришел он. Проводник. Нашел нас. Как он нашел нас? Не важно. Сказал… есть другой вариант. Никаких рисков. Можно не бояться. Мы не останемся одни. Проводил нас. Мы не пустышки. Мы могли собрать ключи. Могли, но не захотели. Мы боялись. Боялись неудачи. Очень сильно боялись. Не стали собирать. Наш мир был проще твоего. Да проще, и ключа только два. По одному на нос. Но мы не стали. Слишком боялись. Забери нас. Тебя хватит. Ты знаешь.       – Не выйдет, – знала Линда. – Я могу забрать только все. Вы должны перестать метаться, вдвоем хотеть этого.       – Это наш единственный шанс выбраться от сюда, – уговаривала себя головастая тварь. – Может больше не придет никто, кто сможет забрать нас. Прошу тебя, соглашайся. Тебе ведь не нравиться быть так. Сколько можно бояться.       – Я не боюсь.       – Так докажи это. Пусть она заберет нас отсюда.       – Мы ничего не знаем о ней. Зачем она делает это?       – Потому что не боится, – головастая тварь тяжело вздохнула и умоляюще посмотрела на Линду:       – Расскажи нам.       – Мне не дали уснуть. Пришлось печь торт, но какао нигде не было.       – Нет! Не то! – Визжала головастая тварь. – Тебе! Что они обещали тебе?!       – Ничего, – Линда растерялась.       – Нет, нет, – настаивали они. – Они обещают всем. Всегда выполняют. Никогда не лгут.       Линда знала. Не хотела, но знала. Ключ пастора дал ей знать:       – Сожаления. Он сказал: «Ты больше никогда не будешь сожалеть». Забрал у меня часть памяти, когда проводил сюда.       – Но ты все равно помнишь.       – Да… Снова. ………………       Резкий удар по клаксону. Какой-то недоумок переходит дорогу. Эти вездесущие туристы с их правосторонним движением. ………………       – Да, мама… да, я слышу.       – Мы будем печь торт для Фрэнки. Он, наконец, возвращается из командировки. Будь добра, купи какао. И будь осторожна, милая. ………………       Жирный боров буравит ее своими свинячьими глазками и орет:       – Ты должна сдать материал сегодня.       – Но…       – Поняла меня?! Сегодня! ………………       Чертово какао. Во всем городе нет ни грамма какао. ………………       Зарево пожара над их домом было видно уже с поворота. ………………       – Мне так жаль, Фрэнки. Если бы я приехала раньше… Это все я.       – Не говори ерунды, Линда. Мне тоже есть о чем сожалеть. Это нормально. Дай себе время. Боль утихнет. ………………       Воспоминания терзали Линду.       – Не надо дальше, – пожалели ее. – Мы согласны! – в два голоса торжественно произнесла головастая тварь.       Трость в руке у Линды задрожала. Набалдашник раскалился добела от внутренней вибрации. Линда вогнала его в головастую тварь и те, ойкая и непрерывно попискивая, начали быстро нагреваться, пока не закипели и не взорвались, забрызгав все вокруг густым вязким пюре. В эпицентре взрыва остались лежать две темно-лиловые сросшиеся в одну сливы.       Ключ.       Линда наклонилась и подняла его. На ощупь он оказался резиновым. Она замахнулась и запустила им в стену. Он отскочил под неожиданным углом и врезался в потолок. Метался и метался, даже не думая сбавлять скорость. Все попытки поймать его были напрасны. Линда плюнула и села в центре комнаты. Он ударился об нее и распался на две части. Вот тебе и неделимое. Каждый следующий удар о Линду заставлял ключ дублироваться. Через… в общем, их стало столько, что они накрыли ее с головой.       Темная масса ключа агрессивно нападала и жалила. Линда боролась, пытаясь не подпустить её, но та упорно рвалась к ней. Она пробовала выбраться, но ничего не выходило. Темнота не отпускала ее, душила собой. Линда сдалась, перестала сопротивляться и впустила ее в себя, и та сразу стала ласковой и нежной. Линда парила в невесомости, наслаждаясь внезапным чувством свободы и безмятежности. Как хорошо не бежать ни куда, ни от кого, не биться безрезультатно об этот замкнутый на ней мир. Столько усилий чтобы вернуться, а в остатке? Её снова ждет борьба и боль. С чего ей стремиться к этому, когда все самое лучшее, самое ценное сосредоточено не там, а здесь – в ней. Что ни делай, света никогда не будет достаточно, чтобы рассеять тьму. С чего гореть, стараться, если чувства к другим – чистая боль. И перегорев ими, ты медленно стираешься в забвение. Ненужная, забытая. Даже тем, кто боялся тебя, кто поклонялся тебе. Зачем ей это? С чего быть? Когда так просто отступиться и стать частью этой пустой тьмы, так легко отдать себя безграничной безмятежности небытия. Линда разозлилась – Она не позволит никому! – и стала втягивать себя обратно, попутно затягивая и тьму вокруг. Та, как и весь этот картонный мир, была конечна, и Линды хватило, чтобы забрать ее всю. Было невероятно приятно ощущать абсолютную полноту себя.       Она стояла в центре своего мира. Что делать, Линда не знала. Гады столпились вокруг, но не обращали на нее внимания. Они чего-то нетерпеливо ждали на другом краю площади. Линда поднялась над ними, чтобы видеть. Пришел проводник. Его прихода она не заметила. Этого она не знала. Не он провожал её в этот мир. Она не помнила своего проводника, но это ощущался другим. Она внимательно наблюдала. Ждала…       Через… в общем, она моргнула. Проводника больше не было. Как он это сделал, Линда не знала. Уйти так же она не сможет.       С уходом проводника мир отмер, но понятно это стало только сейчас. Он пришел не один. Доброволец, знала Линда. На пальцах парня вспыхнула зеленоватое пламя, и он начал наполняться, впитывая жар от него. Все ждали, когда он наполниться.       Она не сможет увести его с собой, пока он не поймет. Но когда он поймет, будет поздно.       – Тебе не место здесь, – Линда не могла не попытаться. – Пошли со мной.       – Я не могу позволить им исчезнуть. Это бесчеловечно, – он был слеп в своей убежденности.       Линда в бессильном отчаянии наблюдала, как гады набросились на парня, высасывая его. Смотрела, как он медленно исчезает, превращаясь в головастую тварь с глазами полными запоздалого понимания и ужаса. Прозрачный, сияющий мириадами граней, живой кристалл. Если бы не близнецы, она смогла бы забрать его. Как она сожалела, что ее так мало. Сжав кулаки, она в отчаянии заорала. В ней было столько эмоций – своих, чужих, – что воздух этого стерильного мира вокруг начал колебаться от контраста температур. Она встала в защитную боксерскую стойку и, вкладывая всю свою злость, выбросила кулак вперед, разя невидимого врага перед собой. Картонный мир не выдержал. Она пробила в нем дыру. Линда со злостью тянула на себя неровные рваные края, отрывая от них куски. Дыра расширилась, и она нырнула в темноту.       Линда очнулась на холодном железном столе.       Справа от нее лежал мужчина около сорока. На его бирке было написано: «Олаф». Преодолевая одеревенелость мышц, она слезла на пол и, опираясь о стол дрожащими руками, подошла к спящему. Прижавшись к его уху, она скороговоркой зашептала: «Слушай, слушай меня. Они перетащат тебя к себе. Они не могут долго быть здесь. Если ты заснешь у них – это очень хорошо. Но если не получится, то ты должен встать и идти. Откажись от первого, что они предложат тебе. Неважно, что это. Ни за что не делай этого или навсегда застрянешь там. Найди все ключи. Они для всех разные. Найди все: три, десять, сколько будет нужно тебе. Ты почувствуешь, когда их будет достаточно. Первый ключ всегда дома. Главное – найти первый, тогда остальные найдутся сами. Это как головоломка. Вернись и помоги следующему. Ты должен вернуться. Не только ради себя. Ради всех нас. Ради них».       Она сделала все, что смогла. Ей пора уходить. Дойдя до тяжелой металлической двери, Линда затормозила. Ее и без того нечеткое искаженное отражение в ней задергалось и поплыло. В быстром хаотичном мелькании она разглядела головастую тварь: прозрачный желтый леденец на палочке с нарисованной глупой рожицей. Хлопнув по ней ладонью, она навалилась на створку и протиснулась в узкую щель. –––––––––––––––––––––––––––––       Олафа резко выбросило из сна. Он был нигде и никогда, посреди ничего. Перед ним кнопка. На ней написано: «Нажми меня». Олаф протянул руку, но за один вздох до соприкосновения заколебался. КОНЕЦ.