Дети мертвых

Сиэля воротило от одного вида оружия. Неохотно беря его в руки, он невольно морщился, когда собирался класть его обратно, но что-то вечно ему не давало, и он, скукожившийся, стальной хваткой сжимал его в руках. Фантомхайв боялся, но не мог признаться в этом кому-то, тем более — самому себе. Иногда он просто сидел и смотрел в землю, стену, пустоту — порой, по часу, а порой по два. Ребенок, пусть и со взрослым умом, еще не знал, как справляться с такими противоречивыми чувствами. Заглушить их мало-помалу помогала еда — он растягивал скудный провиант на несколько часов, в то время, как другие заглатывали пищу не жуя, чтобы только умерить голод. Но только начинался звук стрельбы, как Сиэль подскакивал, хватал в руки ненавистное оружие и готовился к самому худшему, как настоящий реалист. Его раздражала военная форма. Вроде со всех сторон удобная, но как только он вспоминал, какое значение в его жизни она имеет, ему хотелось кинуть ее на землю, растоптать и сжечь к чертям собачьим. Мутные, но умело напоминающие о себе следы от крови на одежде некоторых были трофеем, на его — наказанием. Сиэль констатировал данное явление в своей жизни как потерю гуманности. Сейчас он бы и свою невесту застрелил, если б того требовал долг, а раньше, наверное, и в сторону командующего не повернулся. Когда-то он был прытким, как змея, и мог даже ходить два раза подряд по доске жизни, но война сделала его одеревенелым, его разум, как и взгляд, застекленел. Он ненавидел чертов долг. Сначала, пусть и подпольно, приходилось защищать честь королевы, а теперь на холодном фронте мстить за погибших солдат. У Сиэля, наверное, только слезы не текли из глаза, потому что организм и так наполовину был обезвожен. — Ты такого же возраста, как мой сын. Сиэль посмотрел сурово. В глазах человека сквозила жалость, и Фантомхайву захотелось его пристрелить. Однако в своих стрелять нельзя. — Твой сын и половины не перетерпел из того, через что пришлось пройти мне. Порой даже Фантомхайв обращался к богу. Например, когда лежал раненый в окопе, или держал истошно орущего человека, которому ампутировали ноги без наркоза. А может, тогда, когда когда ему вдавливали, а затем безжалостно выкалывали глаз — тот самый, на котором стояла печать. Даже при потере родителей он не испытывал таких запоминающихся эмоций. И после всего пережитого, на четырнадцатом году жизни, он просто спрашивал: «За что?» Вслух, с охрипшим сухим голосом и безучастным выражением лица, в то время, как внутри него раскаленной кочергой воспоминания прожигали сердце. Он и не ожидал ответа. Он делал это уже машинально, по привычке, и где-то в нем просыпалось острое чувство несправедливости, заседавшее ровно до звука стрельбы — тогда было не до эмоций, кроме, разве что, страха. И он снова бежал, словно ошпаренный, за всеми, где-то на подсознательном уровне надеясь, что останется жив. Сиэль не понимал порой, что здесь забыл. К этому ли он стремился? Куда завела его цель отыскать убийц своих родителей? И где именно он повернул не туда? Его держали на войне — мальчика с астмой, который выглядел года на два младше своего возраста. Она нашла его сама. Он стоял на коленях и ладонями ловил капли крови, стекающие с его подбородка. Он стоял на коленях, но смотрел свысока, и Таня удивилась его смелости и надменности даже перед лицом смерти. — Ты идешь со мной. Нет, не вопрос. Лейтенант в долю секунды разрешила в голове это предположение, когда увидела полный боли взгляд. Одинокая льдинка Сиэля в виде округлой радужки глаза перестала быть сапфировой — выцвела от времени и горя. Дегуршав протянула руку Фантомхайву, но он, только недоверчиво оглядев ее, оставил без должного внимания и поднялся сам. Тяжело ковыляя ногами, он подошел к ней еще ближе — расстояние между детьми уменьшилось втрое, они застыли просто смотря друг на друга. — Великолепно… — улыбнувшись, прошептала девочка. Давно она не видела такой силы и мудрости в глазах. — Направь свою ненависть в нужное русло. Сиэль толком и не понимал, что происходит, и даже осознать не мог, какой ад ждет его впереди. — Я не могу так больше, — спокойно говорил Фантомхайв, а губы его дрожали. — На моей одежде капли крови. Таня только зло усмехнулась, и в глазах ее блеснул недобрый огонек. — А у меня руки по локоть в крови. И что? Где детская сердобольность, где человеческое проявление слабости и любви по отношению к ближним? Куда пропала детская наивность? Он никогда такого не видел ни среди женщин, ни среди мужчин. Таня казалась безжалостнее демона, и Сиэль даже опасался ее первое время, пока не потерял инстинкт самосохранения. Да, у войны не женское лицо. А у Тани женское. Волчий оскал, безумный взгляд, острые зубы — Таня больше похожа на зверя, нежели на девочку, но Фантомхайв, если не ее правая рука, то один из самых приближенных. Она была ростом с него, может, чуть выше. Таня — страшная кукла в руках Великобритании и всей войны в общем. Она вгрызалась в сознание солдат и пила их нервы. Но Сиэля не трогала. Не получалось давать наказание — она назначала поощрение или просто опускала этот случай. Девочка испытывала смешанные чувства и смягчалась только перед Фантомхайвом. Хорошо, если из любви, думали они оба. Кошмарно, если из-за жалости. — Иди к чертовой матери, Фантомхайв, — грубым тоном произнесла Таня. — Мы уедем. Вместе. За нами только выжить. Она сжала его волосы в кулак и в то же время нежно прижала к себе. И кнут, и пряник — Дегуршав любила совмещать приятное с полезным, два совершенно разнополярных чувства. Сиэль никого никогда не подпускал к себе так близко, как и Таня, не позволявшая себе таких вольностей ранее. Они были особенными друг для друга и по-своему незаменимыми. Сиэль, немного напрягшись, завязал Тане по обеим сторонам два хвоста и вывел тонкую прядь вперед. На расстоянии вытянутой руки она ничуть не напоминала ему Лиззи — холодный взор лазурных глаз, немного заостренные черты лица, большие губы, сведенные в хмурой насмешке светлые брови. Но когда он видел ее с далекого расстояния, ему казалось, словно Элизабет не умерла, и эти светлые волосы, и вся эта миниатюрная фигура пахнут приторными духами и ее любимыми пирожными из кондитерской. И уже проваливаясь за рамки осознанного, он слышал ее звонкий смех и свое имя, доносящееся из теплых уст Лиззи. «Не умирай, — шептал он бывало через сон. — Заберите кого угодно… только… не ее…» Теперь Мидфорд улыбалась только с фотографии. Смеялась для всех, кто проходил мимо, и когда кто-то вслух обращал на нее внимание, только Таня замечала, как Сиэль сжимал скулы до дрожи или до крови закусывал губу, как учащалось дыхание и вместе с тем стыла в жилах кровь. Да, Дегуршав определенно не переваривала эту девчонку. Потому, что сердцем Фантомхайв на всю жизнь был привязан к Лиззи, а долгом — к Тане. Она погибла. Сиэль никак не мог ее отпустить. — Что за уныние, офицер? — грозно вышагивая, интересовалась девочка. — Если продолжишь — понижу тебя в должности и отправлю на корм рыбам. Таня пальцем опрокинула рамку с фотографией — Лиззи спряталась за крепким деревянным каркасом, и последний лучик солнца в комнате исчез. Сиэль моментально отреагировал и раздраженно поднялся, чтобы забрать последнее воспоминание о детстве, но Дегуршав перехватила его руку, сурово взглянув в глаза. — Не смей. — Уберись от нее, — вывернув руку, прошипел Фантомхайв. — Я убью тебя, если не будешь слушаться моих приказов! — воскликнула Таня, но Сиэль ловко схватил фоторамку и закинул ее на одну из самых высоких полок в комнате. — Для командования — поле боя. Здесь мы по-прежнему равны. Она смотрела раздраженно и грозно, прижав дуло пистолета ко лбу Фантомхайва. Сиэль с широко распахнутым глазом и хорошо проглядывающимся в нем страхом смотрел на Таню. Место, к которому было приставлено оружие, напряженно саднило. Он вспомнил, как точно также однажды поставил Салливан перед собой на колени и чувствовал себя, наверное, также растерянно, беспомощно… И жалко. — Упадешь — умрешь. Девочка поняла, что страх отошел, когда Сиэль позволил себе усмехнуться и во взгляде его появилась прежняя надменность. Чертов аристократ даже перед лицом смерти смел возомнить о себе невесть что. — Ты не выстрелишь. — Выстрелю! Она снова зло оскалилась, пока Фантомхайв в открытую смеялся над ней. — Попробуй. Дегуршав крепко сжала орудие, готовая в любую секунду выстрелить и даже зажмурилась, стиснув зубы. Но не прошло и минуты, как пистолет полетел в стену, оставив глубокую вмятину в ней. Сиэль испытывающе смотрел ей в лицо и, когда снова увидел ее осуждающий взгляд, упал лицом вниз, разбив лоб о твердый пол. Носком обуви девочка сильно пихнула его в плечо, но все казалось бесполезным. — Он наконец-то умер? — прикрыв глаза, спросила Таня. Медик, едва передвигая ногами, подошел к полуживому телу Фантомхайва и положил пальцы на слегка пульсирующую вену. — Нет, госпожа Дегуршав, — со вздохом ответил «врач». — Он просто очень хочет спать.