Forbidden

Ему всю ночь снится Тони. Глаза Тони — такие умные, сияющие, насмешливые и вместе с тем понимающие; руки Тони — сильные, со старыми шрамами и ожогами, пахнущие маслом, но все равно при этом выглядящие ухоженно; улыбка Тони — настолько озорная, что пойдет скорее какой-нибудь обаятельной шпане с улицы, а не гению и спасителю человечества, скрывающая за собой слишком много. Тони занимает все его мысли, и Питер не может думать ни о чем, кроме него. И его поступков. И его мимолетных взглядов и редких, смазанных прикосновений, которые, конечно же, ничего не значат, но которые Паркер все равно хранит как величайшую ценность в мире. Ему нравится задумываться над мотивами поступков Старка: начиная с цвета носков и заканчивая выбором материала для нового спутника, запускаемого Старк Индастрис. Ему нравится читать карту эмоций мужчины, стараясь предугадать его реакцию на события, происходящие в мире, и весточки от старой команды мстителей, иногда долетающих в штаб-квартиру. Ему просто нравится занимать свои мысли Тони Старком. Точнее, для этого даже не надо прикладывать усилий — уменьшенные, эфемерные копии Железного человека постоянно щебечут у Питера в мозгу, сплетя себе из извилин американские горки и уютное бунгало, — настолько давно и прочно они там обосновались. Поэтому нет ничего удивительного в том, что ранним погожим утром Паркер просыпается с крепким подростковым стояком и именем босса на губах, увязшим в откровенном, тонком стоне. Школьник утомленно выдыхает: «опять…», а затем привычно обхватывает себя, и фантазия тут же берется за дело, рисуя в воображении жадный взгляд карих глаз, обрамленных длинными ресницами. Тот взгляд, который Питеру не суждено увидеть в своей жизни никогда…

***

— Пятница, разбуди Паучка, — Тони попивает кофе из кружки, носясь на офисном стуле по всей мастерской, ловко выруливая из бумажных завалов и минуя металлические свалки. — Мне нужно, чтобы он опробовал новый вид паутины. У меня… такое чувство… — мужчина что-то подкручивает в новехоньком красно-синем трико, — что я что-то не учел. — Коэффициент клейкости, — Старк машет отверткой, благодаря за подсказку, и с удвоенным рвением принимается ковыряться в спусковом механизме. — И я бы сейчас не рекомендовала тревожить мистера Паркера. — Сообщи этому арахниду, что неприлично столько спать, особенно, когда начальник уже давно бодрствует. Преступники Куинса не ждут! Дословно, — мужчина вновь крутит отвертку в пальцах, будто дирижер свою палочку перед ответственным концертом. Ждать Тони не очень любит, и не совсем понимает, почему Пятница придумывает какие-то отговорки. В конце концов, он же для Питера и старается! Кому тут паутина нужна, Старку что ли? — Он не спит, — хоть Пятница и всего лишь программа, запрограммированная всегда быть вежливой — только Джарвису позволялись отдельные вольности — но в электронном голосе все равно угадывается недовольство. И смятение. — А что же он делает? — Тони уже начинает надоедать эта таинственность, и он хмурится, отрываясь от работы. Вместо ответа ИИ выводит перед лицом Старка экран с изображением, идущим от камеры, установленной в комнате школьника. Никакой слежки! Просто банальная перестраховка. Никто, кроме самой Пятницы, как правило не видит записи с этих камер, но… Но в данной ситуации… Тони правда хочет скомандовать скрыть это от его глаз. Правда. Но слова застревают в горле: пересохшие, цепляющиеся за слизистую, хриплые и беспомощные. Увиденное захватывает и больше не отпускает. Питер, что было вполне типично для подростка, мастурбировал. Тони чувствовал себя грязным извращенцем, наблюдая за этим, вуайеристом-педофилом, но кровь бежала по сосудам с удвоенной скоростью от увиденного, и мужчина не находил в себе сил прекратить все это. Потому что гибкое тонкое тело выгибалось изломанной линией в солнечном свете. И светились трогательным, нежно-розовым цветом тонкие, прикрытые веки. И мышцы пресса сокращались под бледной кожей, что показалась под задравшейся футболкой. Даже вот так, лаская себя жадно, быстро, совсем без нежности и вдумчивости, ведомый лишь одним древним инстинктом — получить разрядку как можно скорее, Паркер казался слишком чистым, незапятнанным, светлым, слишком юный для человеческих грехов. Эти грехи не решались коснуться бледной кожи, и потому все толпились сейчас вокруг того, с кем им работать было явно привычнее. В противовес словно светящемуся школьнику Тони ощущал себя кляксой мазута. Такой же черной, тягучей и липкой субстанцией, горячей и пузырящейся где-то в глубине своего аморфного тела. Взгляд мужчины не отрываясь следил за тем, как ловко ладонь Питера обхватывает небольшой, аккуратный член с ярко-красной головкой, как сдвигает кожицу, как размазывает первые капельки смазки — трогательно прозрачные, редкие. Как стройные бедра дрожат и раздвигаются все шире, давая больший доступ взгляду. Мальчик шепчет что-то, его яркие губы раскрываются, и он страдальчески, смущенно жмурится, кажется, пребывая совершенно не в восторге от своих фантазий. Но ничего не может с собой поделать, и вновь скользит ладонью по налитому кровью стволу, крепко сжимая его, надавливая подушечками на выступившие венки. У Тони горят скулы. Ему ужасно стыдно, и мужчина рад, что Пятница хранит молчание, иначе его бы просто разорвало изнутри. Но ему так отчаянно хочется присоединиться к тихо постанывающему школьнику, прикоснуться губами к алой от прилившей крови головке — жадно, настойчиво, требуя так много, как только подросток может дать. Прикусить бледную, гладкую кожу на животе, упиваясь запахом сна и пота, что наверняка исходит сейчас от юного тела. Он сглатывает, продолжая наблюдать. Вот Питер изгибается особенно сладко, откидывая голову. Его встрепанные волосы повлажневшими прядями касаются подушки, ноги напрягаются, приподнимая таз, и особенно громкий, молящий вскрик вырывается из тонкого горла. Паркер одет в пижамные штаны и футболку, и взгляду доступно до обидного мало оголенных участков, но оттого ценность имеющегося возрастает в разы. И пах с едва приоткрытым животом, и выпирающие ключицы с шеей, и узкие ступни — все это будоражит, заставляет горячее, огненное разливаться в мозгу, отрезая сознание. Это неправильно. Это запретно. Но наблюдать за чужим наслаждением, эмоциональной бурей и вскипающей сексуальностью неожиданно приятно. Слишком приятно. Питер в своей комнате близок к завершению. Ладонь его движется по члену совсем уж с запредельной скоростью, заставляя связки школьника вибрировать подавляемыми стонами. Их не слышно, но Пятница, словно прочитав мысли Старка, включает звук, и мастерская наполняется шумным дыханием и тонкими возгласами, заставив Тони затрястись словно в лихорадке. Финальный толчок бедрами в сжатый кулак, распахнутые глаза, и стон… От которого сердце Тони, и без того барахлящее, падает куда-то в бездну, и все мысли, остававшиеся в голове, покрываются морозной коркой. — Тони!.. — выстанывает подросток, изливаясь себе в руку, а после обессиленно падает на постель, закрывая лицо. Ему стыдно? Неловко? Слишком приятно? У мужчины сейчас не хватает оперативной памяти, чтобы раздумывать над этим. Не узнавая свой собственный голос, он отдает указание ИИ, и Пятница сворачивает окно, убирая с глаз долой расслабленное, полное неги тело Паркера, который буквально мгновение назад, кончая, произносил его имя. Дрожащими руками Тони лохматит волосы, а затем давит на веки, стараясь стереть эту картину из своего мозга, забыть навсегда, чтобы делать вид, будто он ничего не знает. Он просто не имеет права. Привязывать к себе этого мальчика, привязываться самому. Потому что он стар, изранен морально и физически, а давным-давно взращиваемые демоны истерзали плоть практически до костей. Такой, как он не должен связывать такого, как Питер, никакими узами, и будет лучше, если они продолжат придерживаться полуироничных отношений босс-подчиненный-отцовская фигура-сын. Только вот Тони смотрит на свои топорщащиеся брюки и понимает, что для того, чтобы убедить в логичных выводах даже самого себя, ему потребуется время.