Растерзанность

Тишина вакуумом заполняет легкие, сдавливая и сжимая до давления в стратосфере. У Люси все еще дрожит рука, и в глазах зиждется, полнится и льется через край неверие. Сбитое истеричной паникой в сердце дыхание не позволяет выбраться из омута нарастающей боли; она уже по горло, уже под водой, и кровь в жилах предательски стынет. Кабинет отца представляется необычайно чужим, пустынным и безмолвным. Плывет перед глазами очертаниями книжных шкафов-монстров, горящих занавесок и семейного портрета: на благородном лице мужчины с усами разлитые реки крови. Его лица на портрете больше нет, как и маминого, что выцвел и потускнел с тех самых пор, как её имя было запрещено произносить в этом доме. Люси и сама горит — кожа, кости, сознание охвачены безумной агонией; до крика, до сердца разодранного, до невидящей пелены слез, застлавшей опустошенный безумный взгляд. На любимом отцовском ковре большое пятно красного — как бы это его в этот момент разозлило. На любимом отцовском ковре отпечатки чужих ног — всегда говорил, чтоб не топтали, а теперь, теперь… — Папа! Папочка, родненький… — Голос раненой птицей несется по комнате, врезается в стены и остается без ответа; папа больше не отзывается сдержано, с напускной серьезностью и улыбкой в голосе: «Люси, милая, ну сколько раз просил вот так не врываться ко мне в кабинет» Вместо папы стоит темная фигура парня в перчатках, судорожно раскачивающегося с пятки на носок и закрывающего лицо руками. Он тоже сейчас плачет. За себя. За них обоих. За судьбу, что никогда не предоставляет право выбора.

***

— Вы новый секретарь Джудо Хартфилия? — Люси удивленно распахивает глаза, неловко улыбается и пытается не рассмеяться от слишком серьезного вида парня, что как минимум раза в два младше отца. Темноволосый юноша стоит непреклонно возле двери директора развлекательной индустрии «Lucky», механически отчеканивает спокойным стальным голосом о том, что без записи к уважаемому господину Хартфилию пройти запрещается, и на все потуги Люси заставить его улыбнуться только хмурится. — Тяжелый случай, прямо клиника. — Смеется Люси заливисто и открыто, когда после очередной провалившейся попытки пробиться в кабинет к собственному отцу, её хватают за талию, нагло перекидывает через плечо и выносят уверенным шагом на глазах у всех работников торжественно и гордо, как самую большую преступницу и нарушительницу правопорядка. — Пожалуйста, больше не заходите в компанию. — Ставят на землю, просят сдержано, с той же мрачной педантичностью и даже не смотрят в её сторону; точно плохие девочки не заслуживают иного отношения к себе. Люси в ответ даже не может по-настоящему возмутиться — этот мистер-робот слишком милый в своей сдержанности, да к тому же идеально-добросовестно выполняет свою работу; слишком добросовестно, чтобы не угостить его чашечкой кофе и имбирным печеньем после тяжелого трудового дня. — Знаешь, это ужасно невежливо так обращаться с незнакомой тебе девушкой. — Летит вдогонку дразняще, мелодично, с нотками доброго ехидства в красивом голосе. Июнь бил со всех сторон буйством красок, жарой и застывшим в призрачном мареве воздухом — плавящимся, в смоге от летящих мимо машин и свежести яркой листвы деревьев, высаженных перед зданием небольшой аллеей. Люси стояла в одном белом топике и коротких джинсовых шортах, в то время, как парень был в черном деловом костюме с пиджаком, застегнутым на все пуговицы, поэтому вспыхнувшее красным лицо относил исключительно к тому, что на улице слишком жарко. Нет, все вовсе не оттого, что вспомнил, как его рука случайно скользнула на мягкую ягодицу девушки, пока выносил ее из лифта под удивленные взгляды всех присутствующих в холле; в конце концов мало кто из безумцев осмелится даже пальцем тронуть юную госпожу, не то что катать Хартфилию у себя на спине. — Кхм, Ваше имя? — Юноша сконфуженно прокашливается, останавливается и вновь поворачивается к нарушительнице порядка, что смотрела своими большими карими глазами прямо и насмешливо, вгоняя в полнейшее замешательство и сердца, и мыслей. — Люси. — Девушка загадочно растягивает губы в улыбке, подбегает к нему и кокетливо протягивает свою маленькую ладошку в знак знакомства. — Люси Хартфилия, мне тоже очень приятно познакомиться с тобой «Роуг Чени». Имя написано на бейджике, приколотом к пиджаку. Имя приятно перекатывается на языке, щекочет сердце и заставляет пульс участиться. «Роуг» — даже имя у него загадочное, приятное с ноткой мистицизма. Роуг же от услышанного пошатнулся, запутался в собственных ногах и скис на асфальт, смотря на заходящуюся в торжественном смехе блондинку, как на свое самое худшее проклятие. Как на рок судьбы, что, кажется, настиг и его, несмотря на все активные сопротивления.

***

Перемены приходят незаметно, сезон сменяет другой, года уходят вспять, очередной финансовый кризис разрастается до масштабов катастрофы, а затем исчезает, будто его и вовсе не было. Только вот с приходом новых людей перемены приходится замечать уже в самом себе; кардинальные и необратимые. У Роуга они отразились в непонятно откуда взявшейся сердечной аритмии при разговорах с дочкой Директора, в ужасных вкусах на собственный гардероб, экспериментах с утешением юных чувственных и эмоциональных особ при помощи нелепых коротких шуток и в лишней паре домашних тапочек в квартире, что стала казаться такой пустой и холодной без теплого девичьего смеха и топота босых ног по только что вымытому полу. — Люси, следы, здесь теперь повсюду отпечатки твоих ног. — Это, чтоб, даже когда меня нет рядом, ты всё равно ощущал моё присутствие. Люси занимает место в его мыслях гораздо больше, чем может представить. Точнее её присутствие и без того теперь всегда с ним — в сердце, что стучит колоколом радости от каждого звонка, сообщения и простых нежных объятий. — Ты и так уже здесь, Люси. — Чени кладет руку на грудь и выдыхает смущенную, робкую улыбку. — Стучишь, бьешься у меня под ребрами; в крови, в легких, в голове — ты везде Люси, разве только… — И ты во мне, Роуг, целиком и полностью. — Люси не дает договорить, берет за руку и усаживает на кровать попутно стягивая с себя кофту и расстегивая ширинку на его джинсах. — Мы целые. Мы вечные. Мы продолжение друг друга. Люси его изящная, сумбурная литературная муза; её тело — продолжение его тела — да будет так. Роуг ее молчаливый, загадочный и удивительно добрый отшельник; его мир пестрит Вселенными разбитого космоса, плавится на кончике горячего языка и сгорает внутри неё — да будет так. Бесконечные. Юные. Счастливые. Любимые.

***

Роуг судорожно берет в руки пепельницу, подавая ее Джудо, рассевшемуся в дорогом бархатном кресле с застывшим презрением в уставших складках лица. Хартфхилий все знает, ошибки и быть не может, судя по внезапному приглашению к себе в загородный особняк. На небе гроза собирается вот-вот разверзнутся холодным, жестким дождем. Застучать по крыше свою неистовую песнь и смыть бедного сироту обратно к истоку боли и одиночества. У Чени за спиной нет ничего, кроме тяжелых лет непрерывной работы над собой и мечты вырваться, сначала из приюта, а затем и из нищеты. Его блестящий ум позволил закончить Токийский университет с красным дипломом и устроиться на стажировку к самим «Lucky», ведущим шествие и в телевизионных программах, и в рекламе, и даже в киноиндустрии. Хартфилий после его стажировки взял к себе, на постоянную должность личного секретаря, знакомя Чени непосредственно с теневой стороной своего бизнеса. Выдрессировал за четыре года идеального бойцовского «пса», готового и припугнуть, и устранить незаметно и безжалостно соперника на пути к славе компании. — Если не оставишь в покое мою дочь, я убью тебя. — Спокойно, ровным будничным голосом сообщает Хартфилий; тушит сигарету не о поданную пепельницу, а о руку Чени, прожигая бледную кожу до дымящегося мяса. У «псов» есть срок годности, и его, кажется, подошел к концу, и пора выбрасывать на помойку пропавших без вести. Отношения Чени с дочерью достигли опасного пика: еще немного и он украдет её у него. Роуг терпит, не дышит и умирает внутренне от осознания горького и хладнокровного: «Либо ты меня, либо я тебя».

***

— Роуг, ты же меня не оставишь, да? Вы с папой — это все, что у меня есть… Люси стоит сгорбившись, согнувшись пополам, обхватив себя тонкими ручками и навзрыд плачет, смотря невидящим взглядом на мраморный памятник с изображением красивой, благородной женщины с нежной, доброй улыбкой. Её голос чужой — тихий, безнадежный и такой горький, что у Роуга режет в глазах и сердце болезненно сжимается. Лэйла Хартфилия умерла, когда Люси было всего семь лет. Его солнечная девочка с детства росла с невыносимой болью утраты внутри, без материнского тепла, заботы и её трепетных объятий. Одна в этом огромном, пустом особняке с вечно занятым отцом и чужими людьми, прислуживающими их роду, как должное, а не по любви. — Не оставлю. Мы одно целое, Люси, и никто это у нас не отнимет, — Роуг нежным, дрогнувшим голосом шепчет в светлую макушку, крепко прижимая к себе, обнимает за талию и вымученно закрывает глаза. Сердце о ребра стучит, как сумасшедшее. Рука правая перевязана бинтами, скрывая ожоги от сигареты; сердце тоже в бинтах — оно охвачено огнем — сгорает, сгорает, сгорает. «Ты не простишь меня, да, малыш? Я нехороший человек, Лю. Нет хороших людей. Каждый за что-то борется. Я хочу бороться за наше общее будущее…» — Я хочу быть частью тебя, хочу быть тобой, как же я хочу быть тобой… У Роуга голос рвется в поцелуях и тонет в мысленном: «Ты счастливая, Люси. Самая добрая и честная. И миры наши больше никогда не сойдутся.»

***

Растерянность в выборе порождает сомнение, сомнение поднимает из глубин души тревогу, а тревогу пожирает внутренний монстр — гнев. Разве можно забрать у любимого и самого дорого в этом чертовом мире человека отца? Даже, если Хартфилий-старший на самом деле далеко не такой распрекрасный и справедливый начальник, что рисуется в романтическом и нежном воображении Люси. Даже, если он монстр, построивший филиал «Lucky» на чужих костях. Когда тебя всю жизнь ставили на колени, заставляли целовать ноги людям, стоящим выше по социальной лестнице; заставляли быть хорошим и правильным, чтоб понравиться, чтоб не быть одному и выжить в мире, где с самого рождения от тебя никто ничего не ждет. Кроме слепого подчинения. Дети из бедных сиротских приютов на задворках мира гниют в старых разваливающихся стенах коробок-тюрем, жестокости воспитателей и собственной борьбе за место под солнцем — за усыновление. Дети мечтают понравиться, заслужить любовь, вырваться из оков ненужности. Роуг был один из них. Угрюмый, тихий и замкнутый мальчишка с кривой, раздосадованной и печальной улыбкой. Мальчик, что никогда не умел врать и скрывать свои чувства. Все восемнадцать лет наедине в пыльных лабиринтах старой библиотеки с книгами в обнимку и мечтами, разбитыми вдребезги, что осколками звенят в израненном сердце. Роуга Чени так никто и не забрал в новый дом. Не полюбил. Не принял. Забытый мальчик, вынужденный выгрызать землю зубами и бороться за счастье в десять раз больше, чем его ровесники. Всегда жил честно, по-совести. Ведь учили книги, фильмы и сериалы, что праведная жизнь, твой собственный путь всегда приведет к счастливому концу. «Не забирай её у меня, не забирай, не забирай!..» — Люси мой свет, моя мечта, моя жизнь… Я тоже человек, тоже достоин счастья! — Роуг кричит надрывисто, часто моргает, сдерживая жгучие, горькие слезы. Дуло пистолета припечатано к вискам нервно смеющегося Хартфилия. Джудо желчно выплевывает в мертвецки-бледное испуганное лицо: «Отброс, мусор, стреляй же, стреляй, убей свою любовь вместе со мной! Ты такой же, как я, как все мы. Докажи же это, хороший мальчик». Выстрел. Грохот ужасающий в ушах. Звук глухой упавшего тела и сдавленный, предсмертный хрип. И лишь набатом било неистово и опустошающе: «Либо ты, либо тебя; либо ты, либо тебя…»

***

У убийцы живое сердце бьется под ребрами, убийца грустно улыбается и мягко предлагает голосом утопленника: — Стреляй, Люси. У убийцы лицо с родными заостренными чертами; в глазах мертвые моря налитые алым закатом выходят за берега и капают ей на раскрытые ладони. Убийца кладет в руку ещё горячий пистолет, сжимает её непослушные, онемевшие пальцы и направляет вместе с её рукой нежно и осторожно к себе в грудь. Убийца умирает в тот самый момент, когда забирает смысл её жизни. А чего можно было еще ожидать? Счастья, ценою в чужую жизнь? Сбежать от проблем, спрятать любимую на другом континенте и всю жизнь прожить с грузом тяжким на сердце? Разве это похоже на то самое «счастье», что во снах в детстве приходило с теплым домом, улыбками и ожиданием волнительным поскорее вернуться пораньше, чтобы услышать радостное: «С возвращением!» — Стреляй, пожалуйста… Само мое существование было ошибкой. Все начинается с чувства внутреннего, что вся твоя жизнь с самого начала пошла под откос. С сомнения: тот ли путь ты выбрал? Разве можно достичь чего-то, оставаясь честным и правильным? Растерянность постепенно разъедает червяком изнутри, разрастается и превращается в точку невозврата. Если твоя вера хоть на мгновение поддастся сомнению, а душу охватит растерянность в выборе правильного пути — в тот же момент ты потеряешь самого себя и всё, что было тебе дорого. — Нет… ты же обещал… обещал… Говорил, что не сойдешь с пути, ты же хороший, такой хороший… У Люси рука вырывается и меняет свое направление. Люси решительно нажимает на курок, мечтая поскорее перестать чувствовать всепоглощающую боль. Всё происходит в один момент. Его солнце вспыхивает ярко-ярко в судорожной, растерзанной болью улыбке и меркнет. Навсегда меркнет.