О воспоминаниях и справедливости

— Как бы я хотел получить воспоминания Берика, — сказал Порко и прижался к бедру Пик щекой. — Почему я не могу выбирать? Это несправедливо. — А что в нашей жизни есть справедливого? Пик повозила спиной по подушке, погладила Порко по волосам. Почему у рыжих такие густые и жесткие волосы? Запускаешь пальцы, как леску перебираешь. Приятно. Пик почесала кожу, Порко заурчал. Откуда ты такой рыжий? Яркий, как солнышко, и такой же взбалмошный. Порко на это рычал: отстань! В детстве он очень стеснялся свой рыжины, бил всех, кто его за это дразнил. Однажды Пик застала его в умывальной с ножницами и бритвой. Где только добыл бритву ребенок, которому не положено бриться? Смеялась так, что удивлялась потом, почему не сбежался весь этаж. Спросила сквозь истерику, собирается ли он бриться наголо до конца жизни или надеется, что новые волосы отрастут не рыжими? Порко швырнул бритву в раковину, обозвал её дурой и убежал. Так что теперь она с полным правом ворошила ему волосы при каждом удобном случае — её заслуга, а то ходил бы лысый. Берик рассказывал, что дедушка их по отцу был рыжим, и вот отцу и самому Берику не передалось, а Порко — за всех троих. Хотя волосы Берика, когда выгорали летом, отливали медью. Тоже несправедливо, наверное, когда из всей семьи ты один рыжий после покойного деда. Рыжие зато, говорят, счастливые. Может и правда, если именно рыжий брат выжил, а красавец-брюнет — нет. Первые дни после получения силы Порко просто кричал и бился, Пик еле его удерживала, чтобы не ударился головой. Несколько раз он на самом деле пытался разбить лоб о стену или о тумбочку. Пик звала его по имени, прижимала к груди и гладила, пока не немели руки. — Я слышу, — плакал Порко, — как хрустят его кости, как он бьется во рту. Я не могу, не могу, не могу! За что?!.. Заглянуть в эти воспоминания она не могла, но представляла отлично, что именно Порко видит: живого Берика, испуганного, потому что каким бы решительным и смелым он ни был, он был ребенком перед жутким гигантом. Он видел Берика, а потом убивал его, съедал заживо, разгрызал его кости, и кровь его хлестала ему на язык. Порко хныкал, обессилев к утру: за что? Пик баюкала его и мурлыкала песенку. Всё пройдет, мой мальчик, ты справишься, я с тобой. С тех пор прошло несколько месяцев и стало действительно легче. Порко уже не плакал, но приходил полежать у неё на животе, находил самое мягкое место и там устраивался, как большой рыжий кот. Пик почесала ему в затылке, Порко выгнулся и потянулся к её лицу. Поцелуй вышел сухой и почти невинный. Они с Порко старые друзья. Даже больше — друзья детства. И без шуток, по-настоящему, из этого не сразу перестроишься на нужный лад, тем более после задушевной беседы. Они попытались ещё раз, и получилось лучше, но Порко тут же испортил всё. — Я должен был с ней поговорить. — Легче, — сказала Пик, — не было бы. Он иногда поднимал эту тему. Что должен был встретиться с этой девушкой, Имир, до передачи силы. Её держали в камере, под замком и с охраной, но права пообщаться с предыдущим носителем титана у Порко никто не отнял бы. Все они знали своих предшественников. Как Габи теперь знает Райнера, о силе которого мечтает. Посмотреть со стороны, думала Пик, дикость и варварство, а она ведь тоже общалась со своим, и оба знали, что будет. И ничего. Он даже поил её лимонадом. Пик хотела пива, но он сказал, что рано ещё, потом попьет, и за него тоже, ладно? Пик ответила: ладно, и говорила с тех пор, если кто-то пенял ей на лишнюю кружку, что это не за себя, а за того парня. Так-то. Но общаться с той девушкой Порко не пошел, а настаивать никто не решился. Не хочет — дело его. В конце концов, это убийца Берика, верно? Нормально, что общаться с ней у него не было никакого желания, как нормально и то, что сила вернется к тому, кто давно её заслужил. Тогда Порко не думал, что достанется ему вместе с этой силой, а Пик тоже упустила из виду. Думала, может именно это сотрется. У неё не все воспоминания были четкими, какие-то размылись, момент передачи особенно. Повезло, не хотела бы она это помнить. Порко вытащил вторую подушку у себя из-под задницы, прислонил к спинке, сел и обнял Пик, притиснул к себе, она охнула: тише-тише. Он погладил её по лопаткам, оставил руку на них, надавил, чтобы Пик прогнулась в спине и откинула голову, провел губами по шее. — Осторожнее, — сказала Пик, — без глупостей, Покко. Он тут же сомкнул зубы, она засмеялась. Зик смотрел потом на эти отметины и загадочно улыбался, а Пик жалела, что опять не решилась шлепнуть Порко по губам. Знает же, что не надо так делать, а ведет себя, как вредный ребенок. Пик напрягла горло и дала Порко легкий подзатыльник. Порко отстранился, в глазах искорки, довольный, как мяса наелся. — Ты понимаешь, — спросил он, растягивая слова, — что это всё кому-то потом передастся? Вот это всё. Он с нажимом провел ладонью по её бедру, боку, помял живот, взял грудь, потискал с всё той же довольной рожей. Пик сползла с подушки, улеглась на спину, потом подтянула ноги, подцепила подол сорочки, потянула вверх. Воздух сразу захолодил живот, но Порко стащил футболку, белье и устроился коленями между её колен, накрыл живот своим. Погорячело. — Кто-то увидит тебя вот так, представляешь? Пик, отвернувшись, фыркнула в ладонь. И правда, это же кто-то увидит его красное лицо, перекошенное возбуждением. Пик попривыкла, давно уже, даже искренне умилялась, но для неподготовленного человека это будет жестко. Рыжие всегда так ярко краснеют, просто закат над морем или с чем его лучше сравнить, когда половина его лица торчит над низом её живота. — То есть ты видишь секс с каким-то мужиком, да, Покко? Сама Пик переживала несколько раз то самое, когда приходили, причем удивительно яркие, воспоминания предшественника в моменты любовной радости с его девушкой. Это было… интересно. И Пик даже не знала, как будет правильно отвечать на гипотетический вопрос, была ли она с женщиной. Реально нет, но чувство, что да. А эта девушка, она была взрослая, есть же какая-то память. — Она была по девочкам, — сказал Порко, — так что всё в порядке. Вот как, всё-таки перепала и какая-то приятная память, подумала Пик. Что же, я рада за тебя, милый Покко. Порко склонился, и они поцеловались опять, уже правильно, так, как и должно быть. Ты мой друг, подумала Пик, трогая язык Порко своим, принимая его в рот, оглаживая губами, но ещё ты потрясающе классный молодой мужик. Рыжий. Что может быть лучше? Было бы так печально, если бы я не хотела тебя, и ты меня не хотел. Какие мы были бы дураки. Просто непроходимые, заключила Пик, когда Порко толкнулся и вошел первый раз, застонал над ухом. Горло его было так близко. Пик подумала, что можно впиться в отместку, оставить такие следы, что не сойдут ещё… да за час любые сойдут. У неё задерживаются, потому что она о них забывает, потому-то Зику смешно. Тем более, решила она, раз такое дело. Но в последнюю секунду не сжала зубы, а тронула языком, провела широко, собирая запах и вкус кожи. Порко застонал громче, затолкался быстрей, взял её обеими руками за бедра, вдавил пальцы, и тут же загладил отметины, они проступили, как маки на белой коже. — Ты прав, — прошептала Пик, когда было уже совсем близко, то самое горячее чувство внизу живота, которое копится, а потом уходит тягучим наслаждением, — мы ничего не можем здесь выбрать. В этой жизни. Но хотя бы друг друга, да? Порко вошел напоследок глубоко-глубоко, дернулся назад, Пик перехватила его рукой, и он застонал громко и низко, захрипел, целуя её плечо, тронул Пик пальцами, и она застонала тоже. — Да, — сказал Порко, трудно дыша, — ты — всё, что я имею по справедливости. Прозвучало двусмысленно, Пик тут же расхохоталась, Порко выдохнул: дура! и скатился с кровати за полотенцем, чтобы вытереть свою личную справедливость.