В мае

«В воскресенье с утра, как только поставили среди площади скамью, начал сходиться народ…» Смотрела вся станица — кому не лень! Казаки сгущались к центру площади, детишки и бабы — поодаль. Скользким ударом прокатилась по первой спине подготовленная хворостина. Пришлась она Александрову — сыну грачевского попа — в самую пору: « — Спасибо, господа старики!  — Носи на здоровье! — ответил кто-то…» Военный трибунал определил Мишке Кошевому двадцать горячих. Кошевой прошел к скамье, изредка озираясь на сидящих зевак, лег животом на лавку. На вытянутые ноги, как водится, сел один казак, а руки для надежности связали под лавкой. С приспущенными штанами, лежал он первое время спокойно, уставившись в изрезанное дерево скамейки. Взвизг пучков хворостины с обеих сторон — и лопнувшая кожа выпускает наружу алые струйки. Закусив губу до крови, Кошевой зажмурился и, невольно громко выдохнув, выгнул спину. Упершись носом в лавку, лежал смирно, хотя бывало, что и дергался порой куда-то в сторону. После процедуры подобрал свои шаровары «и, чуть не плача, сказал поровшему его казаку: — Непорядки! — А чем? — Голова думает, а жопа отвечает. Срамота на всю жисть!» Раскорячившись и стараясь не трогать полученные свои «двадцать горячих», Мишка под конвоем пошел прочь с площади. Вечерело. — Ты ишо шворку на меня накинь, служивый, — недовольно буркнул Кошевой, плетясь рядом с лошадью и поглядывая на наездника. Помолчав, поднял голову и добавил: — кубыть и по родной станице пройти нельзя! — А ты не брехай почем зря — все одно не пущу! Ты ить, чертяка, и убечь способен, — неохотно ответил казак, а потом вдруг махнул кнутом чуть ли не по Мишкиному носу: — Аль хворостины мало всыпали ноне? Ну ты не сепети — арапником вмиг огрею!.. — Да ты, дядька, сюда слухай, — уклонившись от кнута, шикнул Кошевой: — ты вназирку за мной, а я к Мелеховым на баз наведаюсь. В аккурат к первым кочетам вертаемся, ну! Заметив, как конвоир сдвинул брови, насупился, даже начал наклоняться, схватив кобылу за гриву, Кошевой уставился в землю и еле слышно добавил: — Любушку повидать хочу… погутарить дюже надо. — «Убежить ить краснопузый…» — раздосадованно вздохнул казак, но в итоге согласился и, стегнув кобылку, поскакал впереди. — Но ты гляди, поганец, сбежишь — а я свое дело знаю! — и пригрозил кнутом. — Твое дело телячье, — усмехнулся Мишка неслышно, — брехун плешивый… Осторожно наступая, все еще корчась от боли, Кошевой прошел вдоль знакомого плетня. Здесь уже и воротца, а дальше — и курень. «Мелеховский двор — на самом краю хутора». Михаил перелез через плетень, издавая какие-то крякающие, а то и стонущие звуки. Уже на базу он подполз к окну и тихонько постучал. В ответ — тишина. Он подтянулся, опираясь на стену, постучал сильнее. Одинокий огонек загорелся на другом конце комнаты и уставился на Мишку. Тот пригнулся и вслушался: не братья ли это Дуняшины встали. Открылась дверь — из хаты показалась тонкая обнаженная ручонка, затем голова с длиннющей косой. — Дунюшка! — шепнул Кошевой из-за стены, и свет от лампады направился на него. Закрывая глаза тыльной стороной ладони, он приблизился и опять прошептал: — Цветок лазоревый!.. Казачка резво выбежала совсем босая, подлетела к Мишке, обняла. Он загудел, все тело напряглось и будто скрутилось, Дуняша отпрянула: — Мишка? — осторожно спросила, держа впереди лампадку и закрывая Мишку от света ладонью. — Да нехай светит, — отмахнулся тот и поежился, — на площади исполосовали всего, аль не слыхала? — Слыхала, ить батя надысь гутарил, а дед Гришака про Красных брехал сегодня… — начала было Дуняшка, но вовремя остановилась, заметив за воротцами черную фигуру. — Ты туда не смотри, дружечка. Я ить ноне на бирючьем положении — не доверяють. Покраснел, гутарят. Под трибунал загнали, выпороли, точно скотину какую!.. Да я зараз не за этим пришел, Дунюшка, — Кошевой взял девушку за хрупкие плечи и продолжил: — с первых кочетов должно на фронт собираться мне, так я тебе не лякаясь скажу зараз… Люба ты мне, цветок лазоревый! — и взял ее крепче, испугавшись, что не удержит. Пушистые ресницы ласково затрепетали на щеках Кошевого, пухлые губы кротко коснулись его губ. Теперь он прижался еще крепче, будто и не замечая, как его исполосованная спина начинает потеть и больно-больно сжиматься, точно от соли, под рубахой. Оставив лампадку, Дуняша обвилась вокруг его шеи, привстав на цыпочки и прижимаясь все крепче и крепче. Михаил уже было подался к ней ближе, не стесняясь возникнувших чувств, вдруг у ворот зашумело: — На-час зашел — и полно!.. — зашипел казак, уже слезая с кобылы. — Вечерить пора, а ты копаешься, анчихрист! — и завалился на баз, придерживая руку на кобуре. — А гутарил верно — на фронт поедешь, за белого царя еще повоюешь. Мы из тебя энту «красную дурь» не хворостиной, так пулей выбьем!.. Еще немного погудев на Мелеховском базу, казак погнал Мишку прочь. Тот же обещал Дуняше свидеться при первой же возможности. «И Мелеховскую окрасить вздумал… Ну, я тебе задам, чертяка. Я тебе кровь-то выпущу!..» — думал казак, подгоняя плетущегося Кошевого нехитрым словцом. И был это май 1918 года.