Думай обо мне

Энакину всегда нравилось находиться на Корусанте, любоваться пейзажами шумного мегаполиса, которому, казалось, чуждо понятие сна. Бесконечно высокие небоскребы с остроконечными шпилями, непрекращающиеся потоки транспорта, уходящие далеко за горизонт, аэроспидеры всевозможных форм и размеров, вечно спешащие куда-то. Завораживающая картина, аналогов которой не существовало во вселенной. Но сегодня этот пейзаж лишь удручал Энакина, вызывал в джедае тоскливое чувство подавленности. На фоне оживленного города, существовавшего будто бы вне времени, он ощущал себя жалким, совершенно незначимым. Но виновен в этом был не столько многолюдный Корусант, сколько внутренние переживания падавана. Слишком много гнева, негодования он испытал в последние дни, и до сих пор эти чувства не покидали юного джедая. Он злился, но злость эта была обращена не к таскенам, замучившим его мать до смерти, не к сепаратистам и их основоположнику графу Дуку и даже не к Нуту Ганрею, который приказал наемникам убить Падме, а к самому себе. Энакин не смог уберечь Шми Скайуокер от смерти, не смог спасти ее из логова народа песков, когда это было необходимо. Он услышал ее жалобный зов о помощи слишком поздно. Энакин не сумел оградить сенатора Амидалу от опасности. Из-за его упрямства и бездумности она оказалась на Арене Петранаки и чуть не попала в когтистые лапы Нексу. Энакин был слишком нетерпелив, слишком вспыльчив и неразумен в схватке с графом Дуку. Ведомый лишь ненавистью, он, вопреки словам учителя, ринулся в бой и потерпел позорное поражение, тем самым дав лидеру сепаратистов преимущество в битве. Все это тяготило Скайуокера, заставляло того испытывать неприязнь и отвращение к самому себе. Чувство вины, ощущение собственной неполноценности давили на него тяжелым грузом, разрушая волю и решимость джедая. Погрузившись в глубокие размышления, Энакин вглядывался в огни ночного Корусанта через панорамное окно в одном из шпилей Храма джедаев. Кисть его правой руки, утраченную в схватке с графом Дуку, заменял кибернетический протез, механические пальцы которого были плотно сжаты в кулак. Утром следующего дня Энакин должен был отправиться на Набу и заключить там долгожданный брак с Падме, но все его мысли были сосредоточены отнюдь не на предстоящем венчании. Он занимался самокопанием: анализировал поступки, пытался найти оправдание своему поведению, но приходил к выводу, что все его действия были совершенно необдуманными. Это беспокоило Энакина, а все чувства падавана, изменчивые и мощные, ощущались вихрем в плавном потоке Силы, который с каждой минутой усиливался, как и переживания, бушующие в душе джедая. Механические двери за спиной Энакина отворились, и юноша почувствовал мощный всплеск в Силе, продлившийся не более секунды. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы узнать пришедшего. — Ты в порядке, Энакин? — в голосе учителя присутствовала тревога, но его тон оставался мягким и заботливым. — Ты чем-то обеспокоен. Я чувствую это. Волны переживания и смятения исходили от падавана, вызывали колебания в Силе, ощутимые даже в самых отдаленных уголках галактики. Очевидно, причиной такой взволнованности было нечто серьезное. — Простите, учитель, я не оправдал ваших надежд, — лишь произнес Энакин с сожалением. Его взгляд, как и прежде, был прикован к панораме ночного мегаполиса. — О чем ты говоришь? В помещении повисла тишина, нарушаемая лишь едва слышным гудением аэроспидеров за окном. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем Энакин ответил: — Я ослушался вас, учитель. Я был слишком самоуверен, считал, что способен разобраться во всем самостоятельно, что могу принимать решения вне зависимости от вашего мнения. Я ошибался. Слышать отчаяние в голосе строптивого и своенравного падавана даже для мастера, знавшего Скайуокера с самого детства, было непривычно. Во взгляде Оби-Вана проскользнули нотки изумления, но в следующую же секунду его лицо приобрело привычный строгий вид. — Я тоже раньше был высокомерен и нетерпелив, но гранд-мастер Йода обучил меня спокойствию и сдержанности, — с привычной невозмутимостью ответил учитель, однако его голос звучал мягче обычного. — Но вы всегда казались мне непоколебимым, сосредоточенным. Даже тогда, когда я увидел вас впервые. — К тому моменту я уже лишился дерзости и нахальства, прежде бушевавших внутри меня. Но ты не такой как я, Энакин. Тебе еще многому предстоит научиться. Юноша лишь тяжело выдохнул в ответ. Напряжение в Силе было таким же мощным, как и прежде, а переживания, испытываемые юным джедаем, становились только более тянущими и горькими. К ним, разве что, прибавилось сомнение, но ощущалось оно совершенно иначе, нежели другие чувства. Оно относилось скорее к выбору решения, чем к самоанализу. Это ощущение показалось Оби-Вану особенным, более значимым в сравнении с остальными. Энакин о многом умалчивал, описывал свои проблемы, избегая подробностей. Он не хотел держать их втайне, но и поделиться своими терзаниями отчего-то не мог. Оби-Ван чувствовал это, хоть и очень смутно. — Энакин, я вижу, ты хочешь рассказать мне о чем-то еще, — проговорил учитель с особой осторожностью, вкладывая в слова как можно больше понимания и заботы. Он подошел чуть ближе к падавану, в итоге остановился у того за спиной. — Да, но я не уверен, стоит ли, — в голосе Энакина сквозили непривычные робость и беспокойство. — Это только мои проблемы, и я не смею нагружать ими вас, учитель. — Если у тебя есть проблемы, то они есть и у меня. Я постараюсь помочь тебе, Энакин, и, возможно, мой совет окажется полезным. Скайуокер молчал, вероятно, обдумывая услышанное. Сомнения до сих пор не покидали его, но становились все менее ощутимыми, постепенно угасали, растворяясь в массе других чувств. — Моя мать, — начал он неуверенно, — она мертва. И это произошло по моей вине. Я не уберег ее от опасности, не пришел на помощь тогда, когда было нужно. — Все мы теряем близких, и в этом нет твоей вины. Насколько я знаю, таскенские рейдеры погубили ее. Не ты, Энакин, совсем не ты. Они же и понесут наказание за содеянное, я не сомневаюсь в этом. — Уже понесли, — на лице джедая появилась горькая, невеселая ухмылка. — И это тоже терзает меня. — Что ты имеешь в виду? — в голосе Оби-Вана чувствовалась тревога. — Мне кажется, вы уже догадались, учитель. Наконец, Энакин оторвал взгляд от панорамы ночного мегаполиса и развернулся лицом к собеседнику. Его голубые глаза заметно потускнели, утратив свой прежний задорный блеск. Теперь в них плескались печаль и безысходность. На мягких губах застыла нервная, преисполненная боли ухмылка, которая со стороны казалась пугающей. — Я убил их всех. Каждого мужчину, каждую женщину и ребенка. Не пощадил никого. Разве так поступают истинные джедаи? Подобное откровение вызвало у Оби-Вана неоднозначные чувства. Он был ошеломлен и взволнован, но в то же время испытывал жалость к ученику. Его поступок не был безоснователен, не совершался ради забавы или от скуки. Страшнее всего было то, что Энакин бездумно следовал своим чувствам, поддался злости и ярости, позволив одержать им верх над собой. — Из-за чего ты сделал это? — ответ был очевиден, но Оби-Ван желал услышать его из уст падавана. — Из ненависти, жажды мести. Я не чувствовал к ним сострадания. Это было все равно что убить стаю Фвитов, глупых, диких животных. — Но Таскены не Фвиты. Они жестоки и бездушны, но разумны, как и мы. — Именно это меня и беспокоит, учитель, — разочарованно выдохнул Энакин, опустив взгляд вниз. — Вы бы никогда не стали истреблять целое племя. Вы скорее предпочли бы найти виновных. — Это правда. Но ты менее терпелив и сдержан в сравнении со мной. Помимо прочего, ты слишком податлив своим эмоциям. Они стирают для тебя границы дозволенного, и ты способен творить немыслимые вещи, совершенно не задумываясь о последствиях. Это корень проблемы, и он беспокоит меня в большей степени, нежели все остальное. Скайуокер задумался, вновь прокручивая в голове свои неудачи и поражения, анализируя их по второму разу. Каждое из них было связано с эмоциями. Слишком мощные, чтобы им противиться, и слишком сильные для того, чтобы здраво мыслить. — Как вам удалось обрести спокойствие? Как Вы научились контролировать и подавлять свои чувства? — яркий огонек любопытства зажегся в глазах Энакина, придавая тому ту самую, утерянную оживленность. На лице Кеноби появилась сдержанная улыбка: — Я приобрел ученика. Мне хотелось стать для тебя примером, мастером, на которого ты мог бы равняться. — Я равняюсь, — проговорил падаван несколько подавленно, будто бы оправдываясь. — Я знаю. Ты пытаешься и делаешь это весьма достойно, но проблема в эмоциях. Как я уже сказал, твой огромный потенциал из-за них не может раскрыться полностью. Они мешают тебе, Энакин. — Так скажите, как мне избавиться от них? Кеноби замер, вглядываясь в голубизну сияющих глаз падавана, будто бы ответ на вопрос крылся где-то в их глубине. Он пытался отыскать во взгляде джедая понимание или осознанность, но видел лишь искреннее мальчишеское недоумение. — Я обрел спокойствие, научился самоконтролю. Как думаешь, зачем? — Потому что хотели стать для меня примером? — Потому что ты дорог мне, Энакин, — голос Кеноби приобрел заботливые, нежные тона, а взгляд его стал по-особенному снисходительным. Джедай, не торопясь, приблизился к своему падавану и остановился в полуметре от того. — А я дорог тебе? Вопрос вызвал у Энакина неоднозначные чувства. Он звучал слишком душевно и родственно, слишком чутко для беседы между наставником и падаваном. Между тем в словах учителя чувствовался некий сокровенный подтекст, который не мог не привлечь к себе внимание. Но джедай постарался избавиться от подобного рода мыслей как можно скорее. Они вызывали в нем неприятное чувство стеснения и неловкости. — Конечно вы дороги мне, учитель, — с решимостью ответил он после нескольких секунд замешательства. — А разве ты не хочешь осчастливить дорогих тебе людей, Энакин? Я буду рад, если ты научишься контролировать свои чувства и эмоции. Запомни это, сконцентрируйся на данной мысли и совершенствуйся ради меня, — теплая ладонь мастера легла на щеку падавана, а его длинные пальцы прикоснулись к упругой коже, медленно и бережно оглаживая смуглое лицо юноши. — Все непременно получится, если я по-настоящему дорог тебе, — проговорил Кеноби с особенной добротой и чувственностью, не отрывая взгляда от голубых глаз Энакина. Скайуокер был растерян, удивлен, заворожен. Он не знал, как должен был вести себя в подобной ситуации, но, тем не менее, убирать ладонь Кеноби со своего лица не стал, посчитав, что этот жест мог бы показаться учителю резким и оскорбительным. В конце концов, чужая рука не доставляла джедаю особого дискомфорта, а ощущение теплоты, исходящей от горячей ладони мастера, было даже по-своему приятным. — А если ничего не выйдет? — поинтересовался Скайуокер как-то отрешенно. Кеноби вздрогнул от неожиданного вопроса и тут же отвел руку в сторону, убирая ладонь с лица падавана. Казалось, вопрос Энакина застал мастера врасплох, но тот вмиг собрался с мыслями и произнес обдуманный ответ: — Несмотря на все твои недостатки, ты очень целеустремлен, Энакин. Я уверен, ты справишься, если захочешь этого. Просто думай обо мне или о Падме, если тебе так будет легче, — последнее имя джедай произнес с легкой неохотой, при этом понизив голос на несколько децибел. — Несмотря на всю мою любовь к Падме, я буду лучше думать о вас, учитель. Ваш образ часто успокаивает меня в волнительных ситуациях, — на губах Энакина появилась непроизвольная улыбка. — Раз так, то, возможно, мы нашли решение твоей проблемы, — улыбнулся ему в ответ Кеноби. В глазах Скайуокера загорелись огоньки удовольствия. Выход из ситуации, казавшейся ему неразрешимой, был найден, но он никогда бы не подумал, что это может его так осчастливить. — Я постараюсь не разочаровать вас, учитель, — парень и не заметил, как непроизвольно заключил мастера в крепкие, но нежные объятия. — Энакин, я же просил не поддаваться своим эмоциям! — наигранно возмутился Кеноби, приобняв ученика за пояс в ответ. Подобная близость вызывала в нем странные ощущения, которые было довольно сложно описать. Но одно он знал точно: испытывать подобные чувства к своему падавану исправному мастеру ни при каких условиях не следовало.