Баночка из-под фасоли

Новая квартира отдает сыростью и плесенью (как и все предыдущие), но находится этажом ниже и с потолка при дожде, вроде, даже не капает — всем банкам приходится искать новое применение. Маяковский сажает в них цветы. Просит рассаду у Марины, набирает земли и песка, покупает удобрения и целый день пересаживает растения в склянки. Выглядит глупо и аутентично, но ему нравится. У маньяков — органы, препарированные конечности в формалине, а у Маяковского цветы в стекляшках и заваренный в банке из-под фасоли кофе, потому что в его кружке фиалка смотрится намного лучше. Он переезжает спонтанно — вываливает из ящика мятые листы бумаги и запихивает их в портфель, кидает вещи в чемодан, надевает пальто, зажимает подмышкой подушку, оставляет ключ под ковриком и записку на двери, и идет искать новую квартиру. В старой почему-то не пишется — творческий застой, кризис, как не назови, хочется просто лечь на кровать, укутаться в хозяйский колючий плед и жмуриться от падающих на лицо капель. Не хочется в Америку. И в Италию, и во Францию не тянет, хочется пить крепкий-крепкий кофе и пересаживать цветы. В квартире становится тепло и как-то даже уютно — Марина дарит ему обогреватель и масляную лампу для антуража. Правая стена — некрасивая, желтая краска облупилась еще до его рождения, поэтому Маяковский кропотливо вырезает понравившиеся статьи из газет и садит их на клей. Правая стена теперь — одна большая пестрая вырезка, как рекламная афиша. Там много стихов и очерков, рассказов начинающих авторов и рубрики «Мир вокруг нас», фотографий и рисунков. Посередине он вешает картину, купленную когда-то давно на московской выставке в поддержку юного художника. Тогда она обошлась ему сущие копейки — сеновал да закат, ничего особенного, но рядом с интервью Есенина и его черно-белой фотографией выглядит почти что издевательски. Цветной Есенин вваливается в его дом почти что за полночь — мокрый, потрепанный, взъерошенный, с широко раскрытыми глазами. От него невыносимо несет водкой, сигаретами и женскими духами. Маяковский морщится и даже думает над тем, чтобы закрыть перед ним дверь. — Володя, — говорит Есенин, — они здесь. И Маяковский показывает на вешалку и уходит вглубь квартиры, чтобы поставить чайник. Сережа мнется у порога кухни и рассматривает картину, возможно, если бы он был в состоянии, то попросил бы ее продать. И он бы продал в три раза дороже, чем приобрел тогда, на выставке, но сейчас Есенин донельзя бледный и дрожит то ли от холода, то ли от страха (вряд ли от холода, конечно, обогреватель все еще работает) и его взгляд бегает по квартире, норовя за что-то зацепиться. Но цепляется его локоть — за цветок на полке — и он с грохотом летит на пол, разбиваясь у есенинских ног. Маяковский разворачивается и смотрит устало-укоризненно — фиалка в его кружке почти проросла — пока тот пытается выдавить из себя хоть что-то соболезнующее. — Посиди на кровати, Сережа, попей чая, — вздыхает Володя и берется за веник. Есенин не возражает — берет баночку из-под фасоли со стола и уходит в комнату. Тянется минут десять, возможно, чуть больше — Маяковский садится рядом и неодобрительно цокает, потому что спина у Есенина идеально-ровная, сам он еще бледнее, чем был, а остывший чай даже не тронут. Сережа вздрагивает, когда ему на плечи ложится колючий, тяжелый плед (у Маяковского, кажется, дежавю) и смотрит отчаянно и безнадежно, будто Володя его убивать пришел. — Тебе лучше отдохнуть, ложись, — Есенин действительно выглядит так, будто и не спал вовсе — он откидывается назад и в его движениях скованность, резкость и обреченная покорность, он даже не пытается спорить или острить. Сережа холодный, будто уже мертвец, а смотрит — будто готов сейчас на все — Маяковский качает головой и накрывает его пледом целиком. Есенин елозит на неудобном матрасе, безбожно сминая чуть высохшую одежду, кутается в покрывало и прикрывает глаза. Он устал и очень вымотан, ему нужно дать отдохнуть — Маяковский проводит ладонью по его скрытому за колючим одеялом плечу и встает с кровати (кажется, где-то на кухне есть старый матрас). — Останься, Володь, — есенинский голос глухой, охрипший, почти что умоляющий, — они не придут, если ты будешь рядом, не посмеют. Маяковский мнется секунд пять и кровать скрипит под весом двух мужских тел — Есенин немного придвигается, и он осторожно обнимает его за плечи. Сережу бьет мелкая дрожь и волосы у него в беспорядке и немного слиплись от грязи. Маяковский прижимает его к себе. — Не посмеют, Сереж, никогда не посмеют. На кухне гудит обогреватель, масляная лампа подсвечивает стену-вырезку, картину с сеновалом и фотографию Есенина. За окном 1925 год.