Он часто плакал в подушку...

Он часто плакал в подушку. По ночам забивался под одеяло, надеясь, что не услышат, не узнают, и поливал слезами белую наволочку. Бил кулаками о стены, желая боли. Она успокаивала и отрезвляла. И ему было абсолютно плевать на то, что на пальцах остаются кровавые следы, обрывки содранной кожи уже не прикрывают мяса, а руки потом еще долго болят до слез в глазах. Он научился это маскировать. Кольцами, которые давно вошли в его имидж, и темными очками, за которыми не видно прозрачных капель воды на ресницах. Днем он притворялся спокойным, иногда шутил, через силу смеялся, а ночью давал волю эмоциям. Он слушал музыку и писал стихи. Антону 24. Кто-то скажет, что это прекрасный возраст. Антон не согласен. Это самое жуткое время в его жизни. Потому что больно, потому что не любят. Потому что боль - все, что у него осталось. Он уже и забыл, каково это - чувствовать что-либо, кроме крови, которая текла по его пальцам, огибая серебро колец и запекаясь бордовыми сгустками. Он забыл, как это - быть кем-то любимым. Зато представлял, каково любить безответно. Смотреть вслед коллеге с глазами, в которых бушует Тихий океан с его огромными волнами, которые поднимаются, когда хозяин в гневе. Ждать его около квартиры, надеясь, что заметит, улыбнется. Все без толку. Поэтому плакал. Поэтому сдирал кожу. Он жил. Зачем? Он и сам не знал... Он курил. Потому что другого выхода не оставалось. Антон решил, что ему давно стало все равно. Все равно, что никотин разъедает легкие. Лучше не дышать, чем смотреть, как Арсений смеется, но не с ним. Как говорит, но без него. Лучше умереть, забыться вечным сном. Там, куда уходят после смерти, нет безответной любви и нету этого чувства, когда щемит где-то в сердце, а потом оно пропускает удар. Антону было знакомо это чувство. А еще он водил лезвием по телу, успокаивая дрожь в руках... Ведь все пошло наперекосяк. Давно. Как только он родился... Его не ждали. Он не был желанным ребенком, и это стало его клеймом через всю его жизнь. Он никому не нужен. Тот, кого он без памяти любит, его не замечает. Поэтому острое лезвие ножа скользит по коже, покрывая ее все новыми царапинами. Бедра, ключицы, ноги, руки... Все тело исполосовано белыми длинными линиями. Эти царапины заменяют ему воздух. Потому что привык, потому что зависим... Его тело он сам сравнивал с хронологической картой. На бедрах отпечаталось детство. Следы отцовских побоев вперемешку с отметинами лезвия. Ноги - отдельная история. Это целый период - подростковый возраст. Поэтому на его худых, как две палки, ногах было больше всего шрамов. А ключицы были посвящены Арсению. Сколько раз он вырезал на них имя возлюбленного? Он боялся даже считать... *** Антон снова плачет. Плачет, потому что все еще любит. Но теперь еще сильнее. Ему каждый день снятся глаза-океаны и прекрасная улыбка. Иногда ему кажется, что где-то за дверью он слышит такой знакомый баритон. Но это снова его галлюцинации. Он перестал выходить из дома, потому что больше не мог так жить. Его кожу исполосовало еще многочисленное количество новых шрамов. Но теперь он понял важную истину. Пора поступить так, как он давно хотел. Дрожащие пальцы потянулись к лежащему рядом телефону. Он открывает контакт с номером Арсения и пишет сообщение. Антон Ш. (10:45) Привет! Пишу тебе сообщить, чтобы вы не ждали меня завтра. Я все равно не приду... Через несколько минут приходит ответ.

Арс. (10:50) Что-то случилось?

Арс. (10:59) Антон, ответь, быстро!

Антон Ш. (11:01) Не волнуйся. Просто знай, что я любил тебя и буду любить до последнего... Лезвие в руке Антона скользнуло по запястью, медленно поднимаясь вверх, и полоснуло по венам. Слишком глубоко, слишком быстро. Так и надо. Кровь перестанет идти, и все кончится. Теперь он мертв. На телефон пришло оповещение.

Арс (11:11) Антон, что ты там делаешь? (11:25) Антон, ответь, я начинаю волноваться. (11:50) Антон, ты же не... (12:10) Не умирай, пожалуйста! (12:13) Я тоже тебя люблю!

Но было слишком поздно. Вам больше никогда никто не ответит, Арсений-разбивающий-судьбы-и-убивающий-влюбленных-в-тебя-Сергеевич. Вы убили любовь и ее владельца. А он плакал в подушку...