Я боюсь, когда ты говоришь, что любишь меня.

Чёрные глаза Мингю прожигали своей добротой. Минхао принял вызов и внимательно прислушался. - Ну и как тебе Джунхуэй? – окатил ушатом холодной воды бодрый голос в трубке. - И тебе привет. Что за вопросы в семь утра? - Если учесть мою тактичность и время, прошедшее со дня вашего знакомства, то лучше поздно, чем никогда. - В данном случае рано. И лучше никогда. - Вижу, вы хорошо вчера погуляли, раз ты спишь, как убитый. Звоню раз пятый, не меньше. - Будь это хоть худшая встреча в моей жизни – как, по-твоему, должен спать человек в семь утра? - Ладно, выдыхай. Минхао набрал воздуха в лёгкие и посчитал от 10. Раздражение улетучилось. - Да, мы, можно сказать, спелись. Хотели погулять на днях. - О, теперь это, видимо, не моя история. Удачного свидания! – в трубке прощальной балладой раздались гудки. «Приснится же такое!», - думал Минхао на утро, обнаружив себя уснувшим в уличной одежде. Прогулки под дождём сказывались благотворно на его сне. Даже слишком.

***

«Зайду за тобой в час. Оденься поудобнее», - гласила ранняя эсэмэска от Джуна. Конечно, адресат надеялся на скорую встречу, но совсем не думал о том, когда наступит это «скоро». Голос в голове чуть не исправил слово «встреча» на «свидание», чем изрядно тряханул Минхао. «Эй, там, на борту, – без глупостей!» Подготовка к ВСТРЕЧЕ пролетела одним сумбурным и лихорадочным 25 кадром, и следующее, что помнил Минхао, был желтый цветок за ухом Джуна, на который мягко ниспадали угольно-чёрные шелковистые пряди, и своё учащённое дыхание после бега по лестнице. - Привет! – Мёнхо поднял руку к глазам, чтобы прикрыться от бьющего прямо в глаза солнца или, что казалось более правдоподобным, ослепляющей улыбки ожидающего его. – Пойдём, нас уже ждут. Мастер интриги не поддавался ни на какие расспросы по дороге, поэтому после нескольких расставаний в толпе и пары отдавленных пальцев Минхао перестал задавать вопросы о том, кто же их ждёт, и твёрдо решил молча следовать за проводником, отмахиваясь от испепеляющего летнего зноя, словно от надоедливой мухи. Последний раз они свернули, Джун замедлил шаг, да так, что его последователь еле успел затормозить, дабы избежать столкновения, и парни вышли к реке. Она ласково снова и снова покрывала поцелуями пологий песчаный берег, затерявшийся между громадами заброшенных городских джунглей. Казалось, жизнь кипит по ту сторону водоёма, за много миль вокруг, но только не здесь, где время решило передохнуть в теньке и переждать полдень. Словно ребёнок, поспешно расправляющийся с фантиком, чтобы скорее отведать шоколадное чудо внутри, Джун быстро закатал штанины белоснежных брюк до колен и с размаху влетел в воду. - Ну чего ты, давай со мной! Это место так ждало нас, - рассмеялся он и призывно махнул Минхао, который уже в третий раз предпринимал попытку скинуть с ноги ботинок со сложной шнуровкой и поскорее поприветствовать стихию. Кое-как избавившись от обуви, он неловко вбежал в реку, целиком обрызгав второго купальщика, оторопевшего от неожиданности. Но уже через минуту они, смеясь, гонялись друг за другом вдоль берега, пытаясь посильнее облить другого. Когда Минхао, запыхавшись, встал, уперев руки в колени, Джун запрыгнул ему на спину, приняв роль наездника. И новоиспеченному коню ничего не оставалось, кроме как провезти беспрестанно погоняющего его ямщика пару метров, а потом сбросить в тёплые воды реки. После «скачек» они вышли немного пообсохнуть, тем более что солнце давно захватило облюбованный ими тенистый уголок. Минхао сидел на берегу и думал об электричестве. О том токе, который растекается по всей его крови от прикосновений Джуна. А потом его душа согревается наслаждением, нежным, совсем не хрупким, но которое, тем не менее, хочется охранять – при мысли об этом у Минхао в голове возникало английское слово cherish, всегда ассоциировавшееся у него с черешнею и колючим пледом в клетку, а теперь ещё и с этими солнечными лучами и теплом соседства с темноволосым принцем. А принц, в свою очередь, думал о рыцарских доспехах, сковавших всё его тело – ведь теперь он должен защищать этого недотёпу, порой угрюмого, но всё же несомненно положительного в своем «недотёпстве», ведь даже в самом его облике и чертах было что-то мягкое (smooth – мелькнуло в голове) и нуждающееся в защите, или же все музеи мира нуждались в этих чертах, чтобы запереть и погребить их в своих мраморных стенах. - Ты обсох? – Джун не позволял своим размышлениям зайти слишком далеко, чтобы сохранить их прозрачность и рассветную розоватость невинности. – Пойдём, прогуляемся. И Минхао послушно двинулся за ним.

***

День больше не казался парням слишком жарким, потому что летний ветерок мягко окутывал их впитавшую воду кожу. Они шли по оживлённым улицам и молчали – ведь это так здорово, когда есть человек, с которым можно просто помолчать, не пытаясь заполнить паузы бессмысленной болтовнёй. Джун и Минхао гуляли так до ближайшей группки музыкантов, стоявшей особняком у витрины магазина. Они остановились, чтобы немного насладиться живым исполнением. Войдя во вкус, Минхао стал немного пританцовывать, потом толпа немного расступилась, и кто-то пригласил его в центр импровизированной сцены. На самом деле, он целую вечность не танцевал на публике. Для Минхао танец был не просто набором движений – это был целый язык, на котором он говорил порой невозможные для отображения посредством слов вещи, поэтому делать это прилюдно казалось чем-то чуть ли не неприличным; будто он стоял голый - голый не в физическом, а моральном плане - показывая все шрамы и бутоны цветов на своём сердце. Но он танцевал, потому что теперь ему было нестрашно, ничего не страшно. Он танцевал всё это солнце, все речные брызги, все улыбки и ошибки, все разговоры и всё молчанье. Он танцевал Джуна. И когда все закончилось, в душе он всё ещё танцевал, Минхао хотел танцевать ночь и день напролёт. А Джун просто подошёл, по-мальчишески чмокнул его, запыхавшегося, улыбающегося и отрешённого, в губы, сказал: «Это было прекрасно» и ушёл. - Так ты со мной? – бросил он улыбку через плечо.