Dragon VS Princess

      Без шансов.       Это сразу прозвучало как приговор.       Перед кем тут Джиену притворяться-то? Даже перед собой пытаться не стоит: все очевидно как белый день. И хорошо, что бантаны — народ хоть и шумный, но довольно тактичный в таких вещах: никто из них даже не пытался жалеть Дракона, хотя каждый понимал, в какую тягучую паутину втягивает себя сейчас он без шансов выпутаться когда-нибудь.       Как и обещали, пацаны пригласили его на вечеринку по случаю завершения первой части мирового тура. Но Джиен не поехал. Ну да, он обещал.       Но, во-первых, график. Это официальная версия.       Во-вторых, накатывающая раз за разом от концерта к концерту депрессия.       И потом, …ну, а смысл? Ну приедет он в общагу или где у них там намечаются официальные куражи… ну напьется… ну потянет его как всегда на откровения и признания…. И даже если силенок хватит прижать своим пьяным телом Сокджина где-нибудь в укромном уголке с требованиями поцелуев, ничего хорошего из этого не выйдет. Ну максимум по морде получит — чего ж тут хорошего?       И поэтому драконья депрессия продолжается без отрыва от производства, дома, с ноутбуком на коленках и посреди полной разрухи в бытовом и ментальном смысле. Его такое состояние не выдерживает никто из близких, в этот раз даже кошка эмигрировала в родительские апартаменты на руках у возмущенной и (в который раз?) встревоженной состоянием сына матери.       На следующий день после вечеринки к нему в апартаменты заявился Шуга. Без предупреждения. И сразу с матами. Он что вообще себе позволяет? Джиен ему хён, если что. Но Шуга его хёнство шатал, судя по всему, потому что заявился с кофе и какими-то плюшками и сразу взгромоздился на диван с ногами. Почему с ногами: ноги на полу оставлять было опасно для жизни — такой там творился беспредел. Джиен депрессующий — это по умолчанию Джиен в бардаке, потому что: — видеть он обычно в такой период не хочет никого, кто бы мог прибраться в квартире, то есть домработница, клининговые фирмы и очаровательная соседка с нижнего этажа сразу идут на фиг, — сам он порядки наводить не намерен — у него глобальная депрессия и пиздострадания с отягчающими последствиями и, как следствие, ежедневные истерики матери по телефону на тему возможной миграции тараканов и крыс, — из тех, кого он видеть бы сейчас хотел, никто прибираться не намерен, ибо сами лодыри такие, каких свет не видывал, да к тому же разъехались по индивидуальным турам. Разве что ТОП мог бы, но тому в себе бы порядок навести, ему не до Джиена.       И вот ТОПа дико не хватает, кстати.       Он джиеновы депрессняки излечивал сразу, ему для этого даже делать ничего не нужно было. Даже не нужно было ничего говорить. Он заходил в это царство хлама и просто пристально смотрел на Дракона. И Дракон весь сжимался под его взглядом, скукоживался и начинал сгребать мусор в мусорные пакеты, разве что позволяя себе бурчать под нос какие-то оправдания.       У ТОПа была над Джиеном непонятная власть: он вытряхивал из лидера всю дурь одним только взглядом, одним только взмахом длинных ресниц, одной только еле заметной доброй ухмылочкой.       А сейчас Сынхёну нужен был кто-то, кто смог бы сделать с ним то же самое. Но у Дракона для этого была кишка тонка. Да ТОП особо никого к себе и не подпускал. Особенно сейчас, особенно таких компрометирующих личностей, как Джиен.       А Шуга, это вечно недовольное и брюзжащее существо, теперь сидело на диване в джиеновых хоромах и методично помешивало в бумажном стаканчике свой вечный кофе. И неодобрительно зыркало по сторонам. — У тебя мусоропровод прорвало? — наконец язвительно спросил он, кидая пустой стаканчик из-под кофе в общую свалку возле дивана. — У меня долбоебы охуевшие мусор мимо урны раскидывают, — в тон ему заявил Дракон, подтягивая к себе колени и укрываясь в кресле какой-то смятой дизайнерской ветошью.       Шуга задумчиво покрутил в руках полупустую упаковку от чипсов и отправил туда же. — Где у тебя мусорные пакеты? — наконец спросил он, кряхтя сползая с дивана. И сам отправился на кухню и начал рыться в шкафу, что-то с грохотом разгребая на полках. — Тебе униформу горничной принести? — издевательски улыбаясь, крикнул ему Дракон и поднялся, пытаясь попасть ногами в шлепанцы. — Сам надень, помогать будешь, — вернул ему улыбочку Шуга. — Зачем тебе это надо? — уже без улыбки и немного нервно спросил Джиен, протягивая руку и доставая из-за ведерка со щетками рулон мусорных пакетов. — Тараканам проспорить не хочу, — абсолютно серьезно глядя на него, сказал Юнги. — Кто кого из вас быстрее из квартиры выживет. Пока что тараканы ведут. А я на тебя поставил. — На что спорили? — точно также серьезно поинтересовался Дракон. — На полтос и банку пивандрика, — сообщил Шуга и отправился в комнату.       О Джине не разговаривали. Вообще ни о чем не разговаривали. Молча распихивали мусор по пакетам и выставляли пакеты на лестничную площадку. Когда тишина, замешанная на молчании и шелесте полиэтилена, начала давить, Шуга порылся в плеере и включил музыку.       Из колонок заскрипела «One of a kind», и Дракон немного кривовато улыбнулся. Ну разумеется. One of a kind. Другого такого ничтожества вряд ли сыщешь.       Он поставил неполный пакет на пол. И медленно по стенке опустился на корточки рядом с ним. — Эй, пиздострадалец, — окликнул его Шуга. Надо все-таки всыпать ему, а то совсем берега попутал малой. — Мусор сам себя не соберет. Хочешь бросить все на меня — хотя бы зарплату заплати. — Да тебя вроде никто не нанимал, — подняв на него взгляд, с вызовом выпалил Дракон, и сам поднялся. — У меня сегодня по графику шефская помощь обездоленным и охуевшим, — продолжал распихивать мусор по пакетам Шуга, — Тем более, что сейчас парни подъедут, а у тебя тут как на окраинах Гуанчжоу… — Куда подъедут? — встрепенулся Джиен. — Какие парни? — Мои, — просто ответил Шуга. — Ты же вчера не пришел. Вот и решили… Если Акиро не идет к Фудзияме, то Фудзияма… знаешь… Ты бы умылся что ли…       Договорить он не успел: Джиди рванул в ванную, чтобы хоть как-то привести себя в порядок.       Спустя минут пять вихрь по имени Джиен пронесся мимо Шуги в спальню, шлепая босыми ногами по паркету, на ходу успевая рассыпать кучу вопросов по поверхности шугиной головной боли: — А когда придут? …А все придут? …А кто придет? ….А зачем придут? …А еду заказать? …А я нормально побрился, посмотри?       Вопросы то стихали, то становились громче, то пропадали в горловине натягиваемых футболок, то прерывались сопутствующими матами и всхлипываниями, когда источник вопросов впопыхах встречался пальцами ног с углами и ножкам мебели. — … если вот эту футболку надену, как думаешь? … можно кальби заказать… У меня вино неплохое, кстати, есть… или вот эту футболку лучше… ебучая тумбочка, какой придурок ее вообще сюда поставил…. А…. я сам поставил…. Или вот эту футболку? …       Шуга молча улыбался, продолжая выигрывать спор с тараканами. Когда же Квон Джиен во всем своем великолепии вышел из спальни, благоухая парфюмом и сверкая свежевыбритыми щеками с очередной футболкой в руках, Юнги завязал последний мусорный пакет и сказал: — Ну вот, вроде бы все. Я пошел.       Джиен остановился посреди огромной и уже не такой устрашающе захламленной гостиной и непонимающе уставился на него: — В смысле? Куда? — Домой, — ответил Шуга.       Джиен, все еще не понимая, опустил руки с зажатой в них футболкой, и спросил: — А парни?.. — Наебал, — признался Юнги. И отскочил в сторону, потому что хрупкий лидер кинулся на него со словами «Убью, сука!», сшибая ни в чем неповинные стулья.       И запросто бы убил, но Шуга оказался чуток сильнее и намного проворнее, поэтому, спустя пару минут катания по полу в бешенных объятиях Джиена и уворачивания от его неожиданно крепких кулаков, он прижал его к теплым доскам паркета и сказал, едва переводя дыхание: — Э, спокойно, Рэмбо. Я хотел сказать… ты же все равно уже собрался… может, поехали к нам?

***

      За дверью ванной было тихо, словно там ни души, но Шуга-то знал, что невыносимое чудо по имени Квон Джиен, надутое и рассерженное, скрывается от общественности в шугином лице именно за этой дверью. Поэтому терпеливо стоял под дверью, периодически постукивая. — Выходи, я знаю, что ты здесь, — улыбаясь, в который раз уговаривал он. — Я обещал, что привезу тебя живым или мертвым. Тишина. — В принципе, я могу и подождать… Привезу мертвым… Сколько там человек может без еды продержаться? Тишина. — Только зубную пасту не ешь, она не очень хорошо усваивается организмом… Тишина. Потом легкий шорох за дверью. — А у нас со вчерашнего салатики остались… — мечтательно протянул Шуга, приближая губы к замочной скважине и делая голос максимально загадочным и завлекательным, насколько это возможно. С его-то голосом. Получилось немного маньячески, чего уж там. — За спиртным заедем, я обещал.       За дверью послышался сдержанный вздох, а потом еще один недвусмысленный звук, громко оповещающий население планеты, что человек за дверью в последний раз ел довольно давно. — Ну вот видишь, желудок твой «за», — прокомментировал Шуга. — С остальными органами тоже договоримся. Думаешь, кто-то из них будет против? — … сердце… — трагически выдохнула дверь голосом Джиди. — Ой, не пизди-и-и-и! — ухмыльнулся Шуга. — Сердце твое вприпрыжку впереди машины бы поскакало, если б могло… Это мозги твои, которые набекрень, против. Но когда ты их слушался-то, я тебя умоляю!       Щелчок. Дверь в ванную потихоньку приоткрылась, и в просвете появился один темный и крайне печальный глаз. — Парни тебя очень ждали вчера. Все так расстроились, когда поняли, что ты их опрокинул. Малые будут рады тебя видеть…. Чимин… Рэпмон… Хоби будет не против…. Джин… — Я не могу его видеть, понимаешь? — сдавленно пробормотал глаз в дверном просвете и чуть подернулся блестящей влагой. — Мне тяжело… Он… С ним… без шансов, понимаешь? — Да на свете дохера чего без шансов вообще-то, и что? — изрек Шуга, просовывая руку в дверную щель и наугад хватая Джиена за ворот футболки и выволакивая из ванны. — На самом деле, почти все мои хотенчики в жизни были без шансов. И я так думал, и так оно в итоге и было. И что? Я научился с этим жить, и жить стало проще. — Просто надо принять эту правду, — продолжал Шуга, затаскивая Джиди за руку в гардеробную и пытаясь угадать, какая именно обувь из всей той топовой ахинеи, что стояла на полках, более-менее подойдет для простых посиделок с друзьями, — Принять и жить дальше. В конце концов, вы же можете быть с Джином просто друзьями, ведь так? Правда, друг из него крайне хреновый, если что. Чтоб потом не говорил, что я тебя не предупреждал. — Почему хреновый? — не понял Дракон, стоя со сложенными на груди руками и следя глазами за метаниями Шуги с крайне клаустрофобским выражением лица. — Он любит воспитывать, — начал перечислять Шуга джиновы недостатки, — Он нудный. Он правильный сильно. Он самовлюбленный. И он не умеет пить. Совсем. И если он напьется, то лучше сразу прыгай в самолет и сваливай — ибо не будет покоя никому вокруг в радиусе тысяч километров. Боже, да у тебя нормальная обувь есть вообще, Леди Гага? — выдохнул он возмущенно, перебирая очередные конверсы с какими-то дикими шипами и стразами. — Есть, — сообщил Джиен. — В прихожей стоят. Это концертная обувь, дурень. — и вышел из гардероба.

***

      Джиен вообще-то не любит фильмы про зомби-апокалипсис. Он вообще не любит все, что несет в себе негатив. Хоть какой-то. Потому что негатива ему и в реальности предостаточно. Но в бантаньей общаге его ждал самый настоящий зомби-апокалипсис. И сюда бы какого-нибудь мастера в жанре мокьюментари — и можно было бы срубить неплохие бабки на кинотеатрах 3D. Да даже «Оскара» можно было бы отхватить, если постараться.       Потому что по общаге в хаотичном порядке передвигались, шаркая ногами и сшибая все на своем пути неслушающимися руками, самые настоящие зомби. Видимо, вчерашняя вечеринка бесследно не прошла.       Рэпмон страдал. От головной боли, обезвоживания и мучений лежащего трупом на кровати Хосока. И последний момент причинял ему наиболее сильные страдания, потому что Хосок выглядел как кукла Барби, которой внезапно запретили стразы, косметику и розовый цвет — полная прострация, физическое ощущение скорого конца и глубокая невыносимая обида на весь мир сплетались в его неподвижной фигуре со слегка зеленоватым цветом явно осунувшегося лица. Хосоку пить противопоказано. Потому что будь на свете факультет выпивох, его бы не то что туда не взяли, а даже документы бы не приняли на поступление, а выгнали бы с позором из приемной комиссии и на всякий случай обнесли факультет забором с тремя рядами колючей проволоки. Чтоб не проник и не опозорил на весь свет. — Аааа… — стонал на кровати Хосок, уже готовый причаститься как минимум. — Если я умру, возьми себе мой айпад…. Только поудаляй с него всю информацию, там много палева…. — Ты не умрешь, — утешает его Намджун. — Просто у тебя бодун… — Думаешь, я не знаю? — злится на него Хосок и шарит рукой под кроватью. — Где тазиииииииииик….       Намджун приволакивает тазик и придерживает Хосоку челку, пока тот избавляется от вчерашнего позитива.       Чонгук, который дорвался вчера до спиртного, кажется, все еще пьян во все ноздри, потому что приставать к Тэхену у всех на виду в гостиной на диване с умилительной улыбкой на щеках он никогда еще себе не позволял. Он тискает Тэхёна как игрушку, а Тэтэ, напротив, сегодня решил взять на себя роль серьезного и элегантного взрослого мужчины, а потому, нацепив на нос очки и потягивая из пузатого бокала какую-то синюю хрень, пытается почитать книгу. Тот факт, что это манга, которая как бы не особо вписывается в его интеллигентный образ, Тэ, конечно, не волнует. Но Чонгук не унимается: он сминает воротник черной легкой рубашки Тэхена, лезет к нему целоваться, получает по почкам, когда пытается оставить на шее засос, истерит по этому поводу и на секунду утихает. Чтобы через секунду начать выпрашивать пиздюлей с новой силой.       Чимин от похмелья обычно избавляется посредством физических нагрузок, а потому довольно медленно, скованно, но при этом не менее старательно пытается сделать растяжку на коврике, и через него чуть не спотыкаются вошедшие в общагу Шуга и Дракон. — О! Дракон-сонбэним! — верещит Гукки, вскакивая с дивана и кидаясь обниматься со своим божеством, на что Тэхен вопросительно поднимает взгляд от книжки, а потом возмущенно хмыкает, мол, что за дела, верните мою личную приставалку на ее законное место.       Намджун выглядывает на крики и визги из комнаты, горячо приветствует Джиена и, махнув рукой безнадежно в сторону спальни, поясняет: — Там Хоби… вчера перепил…       Дракон понимающе кивает, и его красивые губы трогает легкая улыбка, от которой Намджуну немного не по себе — даже не от нее, а от того сгустка ревности, который она рождает. — При смерти? — понимающе кивает Джиди, а потом поворачивается к Шуге. — Есть, кому сбегать в аптеку?       Помня о недавнем аптечном переполохе в бантаньей общаге, Шуга соглашается сходить лично, и вскоре возвращается с аккуратненькой бутылочкой какой-то микстуры, которую Дракон тут же откупоривает, смешивает с водой в стакане и несет в спальню к Хосоку.       Хосок уже просто не подает признаков жизни, его голова свесилась на бок, а в глазах — все страдания человечества за всю историю цивилизации, а некоторые страдания даже продублированы для пущего эффекта. Дракон аккуратно приподнимает его лицо и вливает лекарство в рот, хотя Хосок слабыми дерганными телодвижениями и пытается протестовать. — Засекайте время. Через полчаса будет на ногах, — оповещает собравшихся Дракон.       И все уважительно кивают: человек явно спец в этих делах, видать, не одного пьянчужку приходилось вытаскивать с того света, включая себя самого. — Кажется, вам всем срочно надо на свежий воздух, — вдруг решает Дракон. — Да и мне не помешало бы. Собирайтесь. Мы едем за город. — Нам надо дождаться Джина, — напоминает Шуга, стараясь не смотреть Дракону в глаза. Тот кивает, не решаясь поинтересоваться, где же его обожаемая принцесса шляется, но Шуга поясняет: — Он как самый трезвый после вчерашнего уехал в агентство с менеджером получать пиздюлей.       Через полчаса как по заказу из спальни выходит на слабых ногах и с виноватой улыбкой Хосок. Он придерживает рукой собственный живот, но уже не так напоминает зомби на ножках и вполне может существовать на этом свете без помощи и поддержки тазика. Ему сообщают о поездке, и он вполне не против, потому что возвращаться в спальню, ставшую свидетельницей его нечеловеческих страданий, выше его сил.       Джин возвращается спустя еще четверть часа, немного бледный и взмокший от перенесенного пропиздона, но все также невыносимо прекрасный. Джиен не может смотреть на него спокойно, тушуется и влипает взглядом в кухонную столешницу. Но Джин этого не замечает, выслушивает от Шуги новость о поездке и отправляется собирать вещи вместе с остальными. Джиен задумчиво выходит на балкон и вставляет в губы сигарету. Его не видно из освещенной кухни, но зато ему прекрасно видно происходящее там, а еще в соседней спальне, окно которой наполовину скрыто выступом стены. В этом окне Шуга. Поникший, с опущенными плечами, виновато улыбающийся. Он что-то говорит кому-то в комнате, почти не жестикулируя (это же Шуга!), и видно, что каждое слово его дается ему с трудом. Но самое странное в этом — его взгляд. Джиен и не предполагал, насколько нежным и трепещущим он может быть. Конечно, Джиди знал, что связывает Шугу и Чимина, какие отношения, но он и понятия не имел, какой нежностью они пропитаны.       То, как Шуга внезапно подается вперед и притягивает к себе маленького Чиму, обнимая со спины, кажется Джиену самым трогательным зрелищем на свете, случайно подсмотренным и оттого отдающимся умилением в каждом нерве на кончиках пальцев. То, как расползается его улыбка в ответ на Чимины неслышимые Дракону слова, как озаряет она все его лицо, — будто иллюстрирует Дракону счастье в чистом виде, такое, от которого не спрятаться-не скрыться, которое просто есть и все.       Чимин впечатывается в грудь Шуги своей спиной и сразу влипает в нее, как заранее продуманный и высококачественно выполненный пазл — тютелька в тютельку. Чимин откидывает голову на шугино плечо, и обычно мрачное и немного недовольное лицо рэпера озаряет такая смесь желания, вдохновения и обожания, что Джиена иголки в груди прошивают, протягивая сладкую боль по венам и уходя куда-то к пальцам на ногах. Это даже немного жутковато — когда вот так перед тобой, случайным свидетелем, вдруг из недр напускного человеческого обнажается истинное. И это даже хорошо, что обычно Шуга не такой, что таким его мало, кто видит — потому что такое теплое и настоящее должно быть сокровенным, чтобы не сглазили и не разрушили.       «И я так хочу», — абсолютно четко формулируется мысль в мозгу Джиена. И он действительно сейчас понимает это. Он хочет вот так: чтобы не страстный перепих и не многолетние страдания по тому, кто ему не предназначен ничем: ни судьбой, ни чувствами, ни образом жизни, ни отношением к действительности. Чтобы просто он для тебя, а ты — для него. Один. И все. И насовсем. Как у Шуги с Чимином. Возможно, они и сами пока этого не до конца понимают. Но это бросается в глаза любому со стороны. Что он — для него, а он — для него. И вот в этот момент Джин дает сигнал трубить общий сбор. Дикие крики разносятся по общаге, хватаются рюкзаки и срываются с вешалок куртки, шуршат у порога пары стильных кроссовок, и вся воскресшая бантанья толпа под предводительством Дракона высыпает на подземную парковку к микроавтобусу. Придурки едут за город.

***

      Наверное, втайне бантаны ожидали, что Дракон привезет их в какую-нибудь роскошную резиденцию остервенело охраняемого закрытого типа, где будут фонтаны шампанского, фуагровые крекеры и прочие лакшери-примочки. Наверное, они даже немного переживали по поводу того, что попадут на какое-нибудь опен-эйр пати и будут чуток неуместно смотреться в своих походных кедах и кэжел-футболках рядом с разряженным в пух и прах обслуживающим персоналом. Наверное, они все-таки не до конца понимали, чем отличается экранный Джиди от Джиди настоящего, уютного и такого, каким он становится только для тех, кого решился подпустить слишком близко. Наверное, если бы бантаны знали обо всем этом, им бы сильно этот факт польстил. Но пока они взбудораженно шушукались в минивэне, выдвигая самые смелые предположения на тему того, что же их ждет на обещанном Драконом «свежем воздухе». А Джиен за рулем, прислушиваясь к разговору за спиной, улыбается, отстукивая по поверхности руля бодренький загадочный ритм. — Думаю, у него есть подземный танцпол и ебучая стереосистема… — предполагает Шуга, посмеиваясь в очередной стаканчик кофе. — Наверное, у него спальня в красных тонах и огромная кровать… — как-то подозрительно краснея, предполагает тихонько Чима, за что тут же получает тычок в бок со стороны Шуги. — Не-не-не, у него точно есть персональная солевая пещера, а в ней джакузи на природных гейзерах, — тихонечко хихикает Джин, сверкая глазами. — О, да вы эстет, монсеньор, — подкалывает его Шуга. — Думаю, у него экран на всю стену и приставка самая наикрутейшая, — взволнованно крутится на сидении Гук. — А в подвале комната со связанными бабами, как у Синей Бороды, — ехидно предполагает Ви, внимательно глядя в блестящие глаза Гука, который сначала принимает его подъеб за чистую монету и пугается, а потом медленно растягивает губы в сомневающейся улыбке.       Мон молчит, но и у него масса предположений на эту тему, включая роскошную библиотеку с уходящими под своды высоченного зала стеллажами эксклюзивных книг и камерный бархатный зал с белым роялем в центре. Или же сверкающий огнями танцпол и умопомрачительный бар с крутым бармен-шоу.       Молчит и Хосок. Потому что знает, куда, скорее всего, везет их Дракон. И оказывается прав, когда автомобиль сворачивает на тихую и неприметную проселочную дорогу, вьющуюся среди смазывающихся сумерками лесных зарослей.       Через минуту взору бантан открывается настолько живописная картина, что кажется, что перед ними нарисованный рукой легендарного мастера пейзаж на холсте, и они вот-вот — и въедут прямо в самый центр полотна.       Перед ними гладь спокойного озера, водная поверхность которого без единой морщинки и ряби золотится в рассеивающемся сумерками розовом свете заката. Его воды окружены плотной каймой деревьев, а на берегу светится огоньками большой деревянный дом у причала. Ажурные решетки обрамляют широкую просторную террасу, в панорамном окне на весь фасад мерцают приглушенно люстры и светильники, освещая уют гостиной, а перед домом — деревянные мостки и зачехленная моторная лодка под деревянным навесом. Чуть вдалеке — еще пара деревянных домиков, а у самого края воды — каменный колодец-жаровня и несколько деревянных кресел вокруг. Тихий укромный уголок, скрытый от всего мира и убаюканный нетронутой природой, такой прекрасный и невозмутимый, что воздуха в груди вдруг становится совсем мало, а горло сжимает от внезапно нахлынувшего восхищения.       Бантаны, вдруг притихшие и смущенные, молча выходят из минивэна. — Охуеть! — выдыхает Джин, выражая в одном слове то, что ощущают сейчас сразу все. — Добро пожаловать в мою берлогу, — улыбается Дракон и первым взбегает по лестнице на террасу дома.       Примерно полчаса уходит на то, чтобы вернувшие себе способность громко восторгаться бантаны проинспектировали драконьи владения. Справедливости ради, здесь находится и зал с роялем, и библиотека, и даже экран с игровой приставкой. Тэхен находит даже комнату в подвале, которая, по его мнению, вполне могла бы стать комнатой Синей Бороды, но на деле оказывается всего лишь студией, оборудованной по минимуму, но достаточно для того, чтобы сотворить пару-тройку шедевров. — Я сейчас расплачусь! — заявляет Джин при виде кухни, ложится своей широкой грудью на огромную столешницу из черного дерева и примерно с минуту фанючит на хромированные поверхности печей и жаровен. — Продукты — в холодильнике, выпивка — в винном погребе, музыка — вон пульт на полке, — тоном экскурсовода со стажем разъясняет Дракон. И инспекция его владений повторяется бантанами, но уже в более осмысленном и целенаправленном варианте.       Джин заявляет, что не воспользоваться уличной жаровней на берегу и не пожарить мясо на костре будет с их стороны просто тяжким смертным грехом, и принимается остервенело мариновать мясо, фанатично используя весь спектр имеющихся на кухонных полках специй, соусов и приправ. Что в итоге получится — даже Шуге страшно, но что-то советовать сейчас Джину, впавшему в кулинарный транс, опасно для здоровья и чревато серьезными физическими повреждениями. Так что Джина оставляют в покое и разбредаются кто куда.       Малые разбегаются по окрестностям, находят баскетбольную площадку и начинают творить полную ересь, стараясь закинуть в кольцо сначала мяч, потом бейсболки, потом Тэхёна, потом Тэхёна в обнимку с мячом и бейсболками. Когда же Тэхён, больше всех настаивавший на том, чтобы его-таки закинули в корзину и благополучно в итоге свалившийся, потирает бока, обдирает коленки и уходит в поисках аптечки, Гук с Чимином отправляются дальше обозревать окрестности и натыкаются на пару гостевых домиков, стоящих неподалеку — деревянных, крохотных, украшенных резьбой и почти игрушечных. — Здесь нужно обязательно сыграть в прятки! — заявляет Чонгук и уверенно открывает дверь в один из домиков.       Чуть позже, когда мясо уже обреченно маринуется в ворохе специй и трав, а Джин самодовольно шурудит кочергой в догорающих поленьях жаровни, старшие, прихлебывая лениво пиво и подумывая, как бы выманить Шугу из подвальной студии, вспоминают о моторной лодке. — Прокатимся? — спрашивает Мон, ставит бутылку на землю и направляется к причалу. — Обязательно, — кивает Дракон, поглядывая на Джина. — Поедешь, Сокджин?       Но Джин отрицательно мотает головой, продолжая шурудить в жаровне, и Дракон, разочарованно вздыхая, плетется вслед за Моном и Хоби к лодке.       Лодка заводится с радостным тарахтением, ребята прыгают в нее почти с щенячьим восторгом на лицах, и вот уже несутся, рассекая неподвижную водную гладь. Мон за штурвалом чувствует себя капитаном — только фуражки не хватает на макушке и большой трубки в углу рта. Хосок хохочет, глядя на его счастливую моську, а Дракон запоздало думает, что нужно было проверить, достаточно ли в баке топлива. И как только он понимает, что такие вещи вообще-то стоило бы проверить перед отплытием, потому что человек, который обслуживает обычно лодку, скорее всего, так и поступает, как мотор глохнет прямо на середине озера. — Упс, — заявляет Дракон, а Хоби встревоженно смотрит на него и понимает, что, кажется, они оказались втроем, окруженные водой, в лодке как на необитаемом острове. — Ты что, не проверил топливо? — орет на него Хосок. Мон оборачивается обеспокоенно и его возмущенный вопль присоединяется к хосочьему.       Дракон молчит, а Хосок, поддаваясь накатывающей панике, продолжает орать еще громче, вцепляясь Дракону в воротник футболки: — Как это не проверил? Дядюшка Ли всегда проверял перед отплытием, разве ты не помнишь? И что делать теперь? Боже, да ты идиот! — Дядюшка Ли? — хмурится Мон, делает шаг навстречу Хосоку и, дернув его за рукав, разворачивает к себе: — Ты что, был здесь уже раньше?       А потом разворачивается к Дракону и хватает за рукав уже его: — Ты приволок нас в ваше с Хоби любовное гнездышко что ли?       Ощущение паники от происходящего усиливает накатывающую ревность и срывает все мыслимые планки и ограничения, Мон себя не сдерживает, отдается во власть язвительности и обиды и трясет Дракона за грудки так, что у того длинные черные волосы на затылке взлетают хаотично и бьют по щекам. — Эй, успокойся! — орет в ответ Дракон. — Это мой загородный дом, и я не меняю его в зависимости от любовников!       Хоби краснеет от этих слов, потом бледнеет, а потом разворачивается и бьет Дракона по лицу кулаком, и от этого удара их обоих, потерявших равновесие, выкидывает за борт. Секунда тишины, пока две головы скрываются под водой, а затем всплески и крики вырываются на поверхность.       Мона прошибает пот от понимания того, что Хосок, кажется, не умеет плавать, и он торопливо перегибается через борт, пытаясь выловить его из воды, и сваливается сам, утаскивая под воду и Хосока, и вцепившегося в него Дракона.       Визги, брызги, крики и ругательства разносятся в мерной вечерней тишине, и уже становится непонятно, где чьи руки, и чьи конечности цепляются друг за друга. Накатывает паника, каждый хватается за того, до кого дотянется, а лодка, тихонько качаясь, отплывает все дальше и дальше, подгоняемая усиливающимся волнением на воде.       Мон замирает на секунду, понимая, что вот-вот может случиться непоправимое, а затем протягивает руку и цепляет кого-то в воде, увлекая на поверхность. Это Дракон. У него огромные глаза, и даже в сгущающейся темноте, которая, как известно, на воду опускается мгновенно и беспощадно, видно, какая в них паника. — Где Хосок? — истерично кричит Дракон и дергано оглядывается вокруг себя в поисках Хоби. Но Хоби нигде не видно. Резко сохнет в горле, сердце стучит где-то в ушах. И Мон собирается нырять, набирает воздуха в грудь, но в эту минуту в стороне раздается резкий всплеск, над водой появляется голова Хосока и тут же погружается снова под воду. Мон бросается туда, успевает зацепить рукой воротник хосочьей куртки и тянет, тянет его вверх, молясь, чтобы тот не успел нахлебаться воды.       Сквозь весь этот шум и всплески и не слышно, как по берегу, скидывая на ходу одежду, несется Шуга, случайно поднявшийся из недр подвальной студии за новой бутылкой пива, как, перехватывая его ошалевший взгляд, оборачиваясь в сторону озера и в мгновение понимая, что случилось, его догоняет Джин, как оба бросаются в воду и изо всех сил плывут к истерящей и бултыхающейся в воде испуганной троице.       А Мон уже думает, что вот-вот — и он не справится. Ему приходится удерживать над водой сразу двоих: перепуганный Хосок цепляется за Мона мертвой хваткой, а Дракон барахтается изо всех сил, но все чаще скрывается под водой, и Мон, хватая его за волосы, тянет вверх, но чувствует, что погружается под тяжестью сразу двух тел сам, и ему вот-вот и не хватит воздуха.       И когда он уже чувствует, что сил не осталось совсем, где-то над ухом раздается хриплый голос Шуги: — Держу я его, отпусти, — и Шуга мягко обнимает Хосока и отрывает его цепкие объятия от Мона.       С другой стороны кто-то мягко забирает у него все еще панически барахтающегося Дракона, и Мон, почувствовав облегчение, замирает, распластавшись на воде, восстанавливая дыхание. — Сам можешь плыть? — спрашивает его Шуга строго. — Могу, — голос Мона звучит натужно, хрипловато и немного дрожит, но ему уже легче, и он плывет к берегу, то и дело оборачиваясь на Шугу, за шею которого держится перепуганный Хосок.       Справа тихо плывет Джин, за которого цепляется Джиен, пытаясь грести, уставший и перепуганный.       На берег все выбираются, запыхавшись, и сразу валятся на доски помоста. Минут пять пытаются привести в порядок дыхание, а Джин осматривает потерпевших на предмет вменяемости.       И в этот момент со стороны баскетбольной площадки появляются Гук и Чимин. Они несутся, хохоча на ходу и дразня ковыляющего следом Тэхена, а когда обнаруживают лежащих на берегу мокрых старших, останавливаются в растерянности. — Хён, вы что, купались? — спрашивает Чим. — А чего нас не позвали? …А я тоже хочу… А чего в одежде-то?       И Гук надувает губы, бормоча, что лично он тоже собирается окунуться. И направляется к озеру. И за ним направляется Чимин с Тэхёном, все еще потирающим ушибленные коленки. — Стоять! — устало выдыхает Шуга им вслед.       Мелкие недоуменно оборачиваются, готовые возмутиться этой несправедливости. — Вода холодная… — глубоко вздыхая, поясняет Шуга. — А чего вы тогда одетыми купались? — буркает Тэхён. — Думали, так будет теплее?       И мелкие весело ржут, не замечая подавленности старших и их испуганных и расстроенных глаз в ночной темени. — Нам нужно выпить, — заключает Джин и внимательно смотрит на Хосока и Дракона, давая понять, что то, что произошло посреди озера, остается посреди озера.       Позже, сидя у костра, когда мелкие унеслись в дом с целью оккупировать игровую приставку, Шуга, затушив сигарету в пепельнице, поднял глаза на сидящих вокруг жаровни укутанных в пледы товарищей по несчастью. — Поговорим? — спросил он многозначительно.       После минутного неловкого молчания Мон откашлялся. — Простите меня, — проговорил он, не глядя никому в глаза. Но те, кому это предназначалось, его поняли и уткнулись взглядами в его поникшие ямочки на щеках. — Я испугался и сам не понимал, что нес. — И ты меня прости, — поспешно проговорил Дракон, а потом обернулся к Хосоку. — И ты тоже, Хоши.       Хосок кивнул.       Джин, не понимая, о чем вообще идет речь, задумчиво собирал посуду в большую плетеную корзину. — Я не знаю, какое дерьмо вы тут все обсуждаете, — наконец заявил он, — Но это дерьмо чуть не стоило вам жизни. Думаю, это довольно веский повод для того, чтобы именно сейчас раз и навсегда поставить все точки над «i» и распрощаться с этим дерьмом, пока оно вас не погубило. — Золотые слова, Сокджин, — похлопал его по плечу Шуга. — Поможешь мне вернуть лодку?       И они вдвоем направляются к берегу, вглядываясь в серебрящуюся под светом луны водную поверхность, где все еще белеет неподвижно среди полного штиля лодка. — Мы действительно приезжали сюда вдвоем, — начал Хосок, как-то остервенело сжимая в кулаке край пледа, в который был укутан по самый нос. Он поднял глаза на Мона и продолжил, глядя прямо ему в глаза. — И я не буду говорить, что побывать в этом месте для меня ничего не значит. Эти воспоминания очень сладкие, и они никуда не денутся из моей памяти.       Мон опустил голову, на его лбу образовалась резкая складка, при виде которой у Хоби сжалось сердце. Он понимал, что должен высказаться сейчас, хотя и не знал наверняка, чем обернется эта откровенность для него и для его отношений с лидером. — Но и для меня, и для Джиена сейчас важно, чтобы эти воспоминания пополнились новыми… еще более сладкими и счастливыми…понимаешь?       Дракон кивнул, оборачиваясь вслед ушедшему Джину. И этот его жест не ускользнул от внимания ни Хосока, ни Мона. — …и чтобы это случилось, нам нужно, и тебе тоже, Джуни, нужно принять и смириться с тем, что все это было и останется с нами. Как и новые воспоминания, которые мы создадим вместе.       Кадык лидера нервно дернулся, он обхватил себя руками и замер. — Потому что если бы не наша история с Джиеном… — продолжил Хосок, понимая, что больше всего на свете сейчас Мону хочется, чтобы он заткнулся и оставил все как есть, пока не зашел слишком далеко, — если бы не все то, через что нам пришлось пройти… и что пережить…и что понять… Если бы не все это, я бы не любил тебя так сильно сейчас. И не ценил бы тебя так. И все то, что есть между нами.       Дракон поднял на него глаза и молча кивнул. Как-то спокойно и смиренно, как человек, который понял и принял для себя что-то очень важное. — Потому что в тот момент, когда мы приехали сегодня сюда… — продолжал Хосок, откидывая голову на спинку деревянного кресла, — … сначала я немного напрягся от того, что мы приехали именно сюда. Но потом я подумал, что вообще-то мне все равно, куда я еду и где вдруг могу оказаться. Потому что есть только одно место, где я точно хочу быть — это место рядом с тобой. — И, кстати, — перебил его Дракон, — чтоб ты знал: я привез вас именно сюда не потому, что хотел как-то напомнить Хоби о нас или как-то тебя зацепить. Я об этом вообще не думал. Я просто хотел впечатлить Джина. — И ты его не хило впечатлил, надо сказать, — глубокомысленно заметил Мон, оборачиваясь на две светлые фигуры у берега, паркующие моторку к причалу. — До сих пор пацана трясет.       И заржал. И Хоби с Драконом тоже заржали. — Кстати, если ты собрался ревновать Хоби ко всем тем местам и поверхностям, где мы были вместе, могу подсказать пару значимых достопримечательностей, — добавил Дракон, и едва успел увернуться от шутливого тычка Мона в спину. — Вот ты сучонок! — воскликнул Хоби и прильнул к теплой лидерской груди. — Ну уж какой есть! — задорно ответил Дракон и, подхватив бутылку виски, направился к причалу, где уже стучали зубами от холода, пытаясь натянуть одежду на мокрые тела, Джин и Шуга. — Эй, вам срочно нужно согреться! — и помахал бутылкой.       Когда они вернулись к жаровне, Мона с Хосоком там уже не было.

***

— Я тебе так скажу: удивительная вещь! — разглагольствовал, размахивая руками, захмелевший Джин. — Эта соль — лучшее, что я когда-либо пробовал в этой жизни! Это настолько крышесносно, что мексиканцам нужно поставить памятник! Это настоящий кулинарный оргазм! — Я правильно понимаю, мы все еще говорим про соль? — улыбаясь, уточнил Дракон, внимательно слушавший последние полчаса лекцию о пищевой ценности специй в исполнении Сокджина. — Эй, ты зря недооцениваешь соль между прочим! — взвился Джин. — Многие склонны соль недооценивать, а ведь большинство из известных нам вкусов человечество оценило только благодаря соли. — Ты — фанат соли, я понял, — примиряюще пробормотал Джиен. И подумал, впервые в жизни подумал, что, кажется, хочет срочно сменить профессию и стать режиссером кулинарных шоу и снять персональный мастер-класс Сокджина.       Он любовался профилем Джина в свете костра, разглядывал каждую черточку на его лице, подавляя дикое желание протянуть руку и коснуться пальцами его щеки. Он боялся разрушить то уютное очарование вечера наедине с Джином, которое сейчас заполняло все его клеточки сладкой истомой. А Джин все говорил, говорил, размахивал руками… — Текилу вот, к примеру, пьют с солью не просто так! Кстати, а есть текила? — вдруг спросил Джин.       Дракон кивнул. — Неси! — скомандовал Джин, — Я научу тебя пить текилу королевским способом.       Дракон подумал, что вряд ли Джину стоило полировать ту смесь пива и виски, которая уже плескалась в его желудке, но отказать горящим нетерпением глазам он просто не смог. А потому поднялся и направился к винному погребу.       Когда он вернулся, Джин лежал на траве, раскинув руки по сторонам, и вглядывался в звезды. — Говорят, в России звезды светят намного ярче, — задумчиво проговорил он, немного щурясь. — Ты когда-нибудь был в России? — Не помню, — ответил Дракон. — Я много, где был.       Он помог Джину подняться и заметил, что вся его одежда мокрая от росы. — Тебе нужно переодеться, ты весь мокрый и можешь заболеть, — заботливо выдохнул он, немного растерявшись от внезапной близости Джина. — Обязательно! — согласился Джин. — Обязательно могу заболеть! Но сначала я научу тебя пить текилу по-королевски! А потом мы сделаем сангриту!       И приступил к мастер-классу по текиле-бум, которому, кстати сказать, и суждено было стать феерическим завершением этого вечера.

***

      Чимин впервые в жизни, кажется, выигрывал у Чонгука. Хотя, конечно, это был не Овервотч, а всего лишь Дэнс Мастер, но все равно радость победы приближалась и заранее будоражила. Чонгук все время отвлекался на порывающегося уйти Тэхёна, которому наскучило наблюдать за пыхтением друзей перед экраном, ему хотелось сменить род деятельности и придумать что-то крышесносное, поэтому он вот уже минут пять как крутился волчком на одной ноге, то порываясь выйти за дверь, то возвращаясь, чтобы все-таки дождаться, когда будет объявлен победитель.       Игра прекратилась неожиданно с приходом Шуги-хёна. Юнги решительно вошел в комнату, схватил Чимина за руку и потянул его к выходу. — Подожди, хён-хён-хён, — заверещал Чима, упираясь всеми конечностями, в результате чего Шуге пришлось тащить его к выходу практически волоком, — Я вот-вот выиграю… — А-ха-ха, лууууууууузер, — заорал Чонгук, — Чемпион здесь только один!       Чима расстроился до слез и обреченно потащился вслед за Шугой, сжимая его руку и думая, что, скорее всего, никогда хёна за это не простит. Или простит, но попозже, после того, как повыделывается и пообижается.       Шуга повел его в подвал в студию и поставил перед микрофоном. — Будешь петь, — заявил он. — Сейчас? — не понял Чимин. — Блин, хён….       Но Шуга посмотрел на него как-то очень мрачно, сунул нацарапанные на листке ноты и слова, уткнулся в ноутбук и завис. — Хён… — осторожно начал Чима, разглядывая листочек. — Хён… Ты написал для меня песню?       Его лицо расплылось в счастливой улыбке. — Это не песня, — буркнул Шуга, — Нечего лыбиться… Это набросок просто… Мне надо послушать, как звучит…. Я говорю, лыбу с физиономии сотри…       Но Чима продолжал улыбаться, освещая студию, и даже подхихикивая немного, и очень напоминал маленького щеночка, заливающегося эмоциями от переизбытка чувств.       Когда же зазвучал немного рваный неровный бит, Чима сосредоточился изо всех сил, пытаясь уловить мелодию, пробуя голосом мотив, нащупывая наслаивающие мостики в мелодии. Шуга кивал. Он что-то там подкручивал на пульте, выставляя бегунки, что-то правил в самом треке, останавливал, запускал заново, а Чима послушно следовал за ним, исправляясь тут же, откликаясь на новые оттенки мотива. И в какой-то момент, поняв, что Шуга уже ничего не правит, а просто смотрит на него, вслушивается и следит за интонациями его голоса, запел в полную силу.       Его лицо ловило на себе тени от микрофонного фильтра, двигалось, менялось, губы растягивались на гласных, чуть поблескивая. Войдя в азарт, Чимин начал двигаться, делая легкие движения телом в такт мелодии. Его грудная клетка поднималась и опускалась, живот, обтянутый тонкой футболкой, втягивался и расслаблялся. Шуга смотрел на него пристально, лаская взглядом его сосредоточенный на листочке с текстом взгляд, чуть нахмуренные от старания брови… Крылья носа, которые немного вздувались, когда Чимин подбирал дыхание… Отблески света, играющие на поверхности гладкой, будто отполированной кожи… Шуга опустил взгляд на его крепкие ноги в простых тонких шортах до колен, которые чуть подергивались в ритме песни, немного переминались, касаясь друг друга… Шуга тяжело сглотнул и вышел из-за аппаратуры, медленно подошел к Чимину. Чима перевел на него взгляд от листочка, намереваясь спросить, что не так и где он ошибся… Но не успел.       Остатки нот он выдохнул уже в шугин рот, внезапно прижавшийся к его все еще поющим губам, и сразу почувствовал, как цепкие и сильные руки Юнги прижимают его к себе, стягивая в кулаки мягкую ткань футболки. Обдало жаром. От неожиданности у Чимина ослабели ноги, он даже немного осел в шугиных руках, увлекая его за собой на мягкий пол.       Шуга что-то прохрипел ему в рот, бережно укладывая на малиновый ворс коврового покрытия, провел рукой по его щекам, легонько проходясь пальцами по коже и выстукивая едва различимую мелодию, зарылся пальцами в волосы и притянул еще ближе. В паху тяжелело с геометрической прогрессией, Юнги вдавил свое возбуждение в пах Чимина и потянул одновременно футболку вверх, а шорты, цепляя их вместе с боксерами, вниз. Чима изогнулся и простонал: — Хё-ё-ён…       И сам принялся раздевать Шугу, стараясь не разрывать поцелуй.       Музыка продолжала литься из наушников, еле различимо встревая саундтреком в звуки тяжелого дыхания. Чимин почувствовал, как губы Юнги оставили его губы, открывая доступ прохладному воздуху к влажной коже, но тут же согрели кожу на груди, мягко задевая напряженные соски. Тело Чимы выгнулось навстречу ласковому рту, и тут же вернулось в подставленные шугины ладони, оставаясь на весу в этом возбужденном полумостике.       А Шуга не унимался: он спускался губами все ниже, и вот уже его горячее дыхание пересекло черту чиминого терпения, встретилось один на один с пульсирующим возбуждением, согрело каждый миллиметр поверхности, и Чима ощутил себя внутри хриплого голоса Юнги. Все его знаменитые ленивые нотки, которые так заводят многочисленных фанатов рэпера, завибрировали вокруг Чимина, заметались вокруг него, втягивая в жар рта, разбиваясь о губы. Шуга слизнул языком всего одну-единственную капельку, а Чимину казалось, что он слизнул его целиком, вобрал в себя и теперь никогда не отпустит. И хотелось, чтобы никогда. Не отпускал.       Колени разлетелись в стороны в знаменитой чиминой растяжке под напором сильных рук Шуги, и Чимин почувствовал мягкие, но требовательные пальцы, проникающие внутрь, гладкие и чуток прохладные, и подался навстречу им, настаивая и подбадривая. Он приглашал Шугу в себя так напористо, что Шуга не выдержал — откликнулся на приглашение немного резко, но бережно, стягивая одновременно и изнутри и снаружи цепкой хваткой ладоней.       Движения. Чимин танцевал в его руках, изгибаясь и трогая, ощупывая себя, влажную спину рэпера, его волосы, жесткие наощупь и пахнущие озерной водой, прижимая, наклоняя к себе, к своим губам его приоткрытые губы и глаза, в которых взгляд, одновременно матовый от подернувшей дымки желания и горящий, ласкался и рассеивал возбуждение. Движения. Еще и еще. Все горело, все раздражалось изнутри и снаружи, и каждая секунда казалась последней, краем, ее хотелось отсрочить и приблизить одновременно. И та самая, самая крайняя, будто пробила в самую верхнюю ноту нежными, чуть капризными, присущими только Чиме интонациями. Гласные на пике наслаждения прозвучали эхом, перебивая друг друга отголосками, эксклюзивными чимиными отзвучками, напоминая одновременно и стон, и замысловатый страстный вокализ.       Шуга догнал его в этой песне через секунду, добавляя оттенков нижнего регистра, сдабривая своим эксклюзивным тембром общее звучание оргазма.       Секунда тишины.       Финальная секунда трека.       Дальше только шипение дорожки и тяжелое дыхание двух сердец — не в унисон, а перекликаясь эхом, отвечая друг другу взаимностью. — От тебя пахнет озером, хён, — томно протянул Чимин, распластываясь по ковру и раскидывая руки. — И у тебя тина в волосах. — Я — водяной, блять, — выдохнул Шуга, укладываясь рядом и резко притягивая Чимина к себе, укладывая его на себя сверху. — Можешь начинать бросать монетки.       Чимин хихикнул. — У меня есть личный, персональный, эксклюзивный мульквисин.

***

      Хоуп ворочался на огромной кровати, пытаясь устроиться поудобнее, но места себе не находил. Мон вышел из спальни минут двадцать назад и до сих пор не вернулся. Что-то между ними все еще было не так. Что-то надломилось в их отношениях. Несмотря на все сказанное и несмотря на все сделанные признания, Намджун все еще маялся от снедаемой его ревности. Он сидел на широком балконе второго этажа и вглядывался в чернющую даль, туда, где посреди озера несколько часов назад всего за секунду до того, как могла случиться настоящая трагедия, он не смог совладать с собой и теми чувствами, которые старательно давил, запихивал на самое дно сердца, упаковывал кодовыми замками и придумывал мудреные пароли, и которые так легко при малейшей возможности вырвались на поверхность и чуть не довели до беды.       Он все еще дико ревновал Хосока. Как он ни старался, а признать это стоило. И все еще ему не доверял. И это могло, прав Джин, довести до беды однажды. Намджун просто не мог, не имел права находиться рядом с Хосоком и подвергать его такой опасности. Потому что, как оказывается, настоящий монстр скрывался не в его сценическом прозвище, а в нем самом.       Дверь скрипнула за спиной, на балкон тихонько вышел Хосок. Нашел-таки. Рэпмон втайне надеялся, что он уснет, не дождавшись. Но, видимо, Вселенная не собиралась облегчать ему задачу. — Почему ты здесь сидишь? — задал Хоби ненужный вопрос, поскольку и сам знал, почему. — Ты все еще думаешь, да? — Я все еще думаю, — ответил, не глядя на него Намджун. — Это нечестно, — сказал, посидев с минуту в молчании рядом, Хоби. — Нечестно. Хотя бы потому, что я был честен с тобой с самого начала. Ты ведь все знал. С самого начала ты знал. И я думал, что ты готов к этому. — А я оказался не готов! — запальчиво и немного агрессивно воскликнул Намджун, так, что Хоби в страхе отшатнулся. — Я не готов. — Намджун склонил голову к себе на руки. — Я, оказывается, просто дико, просто до бешенства ревную тебя. И не доверяю тебе. И каждую гребанную секунду боюсь, что ты в конце концов выберешь его.       Намджун хотел было остановиться, но чувствовал, что его несло. Внутренний голос тщетно пытался уговаривать, что, мол, хватит, не заходи так далеко, засунь свои чувства на привычное место — туда, глубже, подальше. Еще ведь можно вернуть кодовые замки и пароли. Но, кажется, в Намджуне не осталось больше сил на это. Кажется, его накрывала эмоциональная усталость и полное безразличие к происходящему. Ему хотелось вернуться в те сладкие и спокойные годы, когда он просто верно и безответно любил Хоби, наблюдая со стороны за его жизнью, оберегая его. Со стороны. Заботясь о нем. Со стороны. Ревнуя его. Но тоже со стороны. Так было легче. И так было проще. А сейчас, когда все это клокотало, но уже требовало от него каких-то действий и решений, он оказался к этому не готов.       Хоби встал. Положил руку на плечо лидера. И сказал очень спокойно, хотя чувствовалось по легкому напряжению в голосе, что давалось это ему нелегко: — Знаешь, я не буду оправдываться. Я никогда не врал тебе. И сейчас не буду врать. Мы с Драконом были. Есть и будем. И никуда это от нас не денется, как бы тебе ни хотелось. Это в гребаном фильме можно стереть память или отключить эмоции. А в жизни нельзя. И я не хочу. Потому что эти эмоции и воспоминания для меня имеют определенную ценность. Они меня чему-то научили в жизни. Они позволили мне сделать какие-то выводы. Что-то помогли понять. И именно благодаря этому я стал таким, каким стал. И ты меня полюбил таким именно из-за них. Так что, извини, но или ты примешь это — или нам придется расстаться.       Намджун поднял на него взгляд, и в его взгляде Хосок прочитал, что, кажется, Рэпмон только что в глубине души проголосовал за второй вариант. Хотя Хосок изо всех сил надеялся на первый. — Мы не можем расстаться, — пробормотал Намджун нерешительно. — Очень даже можем, — жестко сказал Хосок. — Мы же не будем от этого любить друг друга меньше. Просто мы будем не вместе. Вот и все.       У лидера заблестели глаза от навернувшейся на них влаги. Чувство, что вот сейчас, здесь вот-вот закончится что-то очень важное в жизни, не хотелось впускать в себя, в свое понимание, но оно ломало преграды и обосновывалось в мозгу ядовитой тяжестью.       Хоби сел на колени перед Монстром и обхватил его лицо руками. — Прости меня, Мон, — ласково сказал он, поражаясь тому, почему его собственные глаза до сих пор такие сухие. — Прости. Меньше всего на свете я бы хотел сделать тебе больно. И я уже ненавижу себя за это.       Сказал, поднялся, проведя рукой по щеке Намджуна, и вышел.

***

      Мелкие все-таки нашли себе на жопу приключений. Кто бы сомневался, в принципе.       А все началось с того, что Тэхёну стало скучно. Ну вот заскучало гукино сокровище. Заныло и завыделывалось. Это стало понятно, как только он улегся сначала на диван перед телеком, потом сполз на пол, потом еще пару раз поменял место дислокации. И все это с такой мрачной мордахой, что страшно было даже подходить. — Погуляем? — предложил Гук первое, что пришло на ум.       Тэхён ради приличия повыебывался с минуту, а потом соскочил и воодушевленно предложил: — А давай в лес?!       Гулять в лесу ночью — идея крайне плохая. Это всем понятно. Всем, кроме Тэхёна. Хотя Чонгук, честно, пытался его образумить. Но Тэтэ посмотрел на него таким уничижающим взглядом, записывая сразу в трусы, зануды и плохого друга, что макнэ сдался. Ни трусом, ни занудой, ни, тем более, плохим другом он считаться не хотел.       В итоге они выскользнули за порог, поражаясь полному отсутствию хоть какого-то присутствия старших, и направились сначала в сторону гостевых домиков, а потом и дальше, в лес. — А если мы заблудимся? — предпринял Гук последнюю слабую попытку остановить безбашенный энтузиазм Тэ. — Найдем обратный путь по звездам! — ответил Тэхён. — Не бойся, я — дитя природы, я всегда найду дорогу к дому. Тем более здесь везде есть дорожки, — ткнул он пальцем в разбегающиеся тропинки, посыпанные мелкой галькой и облагороженные горящими ночными фонариками.       Они шли рядом, держась за руки, и Гуку не терпелось поговорить с Тэ о Драконе-сонбэ, о том, какой он классный, какой он замечательный, и как у него тут все роскошно… Но Тэ категорически обрывал его порывы, переводя разговор на другое. — … и я хочу себе когда-нибудь такую же татуировку на шее… — гнул свое Чонгук, и Тэ вдруг остановился и зажал его рот своей ладонью. — Ну хватит! — шикнул он на макнэ. — Ты достал уже со своим Драконом.       Надулся и потопал по дорожке на пару шагов впереди.       Чонгук ничего не понял, поплелся следом за ним. Минут пять шли молча, каждый пыхтя от своей обиды. — Интересно, а здесь водятся дикие звери? — вдруг нарушил молчание Тэхён, озираясь по сторонам. — Думаю, есть, — подхватил разговор Чонгук, поравнявшись оперативненько со страшим на дорожке. — Лисы есть наверняка. Может даже волки. — Угу… — Тэхён ухмыльнулся — Медведи — те сто пудов! А уж ти-и-игры…       Чонгук захохотал, и тут ему показалось, что в кустах мелькнуло что-то светлое. — Тэ! — громко шепнул он, дергая старшего за рукав. — Там кто-то есть.       Тэ остановился и с любопытством обернулся. — Где? — Там! — ткнул пальцем Чонгук в сторону деревьев.       Тэ, у которого чувство страха, кажется, было атрофировано с рождения, тут же направился туда, куда указал макнэ. — Подожди, — остановил его Чонгук. — А вдруг там… там… вдруг… там… — Ну что? — не понял Тэ. — Кролик? — Неее… — Чонгук сильнее сжал руку старшего и нервно сглотнул. — А вдруг там привидение? Ну помнишь, как в той дораме? — Где тетка убивала невест? — Ага… — Не думаю, что Ким А Ён забрела сюда среди ночи, — заржал Тэхён и продолжил пробираться к кустам.       У Гука колотилось сердце. Тэ пошарил по кустам и ничего не нашел. — Думаю, это все же кролик. Жаль, хотелось на него посмотреть, — разочарованно протянул он. И тут же его глаза загорелись от новой идеи. — А знаешь, что? Давай залезем на дерево и притаимся. Он подумает, что мы ушли, и вернется. А? — Ага, а потом мы спрыгнем с дерева внезапно и схватим его! — подхватил его идею Чонгук. — Не… — Тэ посмотрел на него, как на глупого. — Не, просто посидим и посмотрим. Зачем его хватать? У него же где-то семья. Детки есть.       Чонгук чуть не захлебнулся от умиления, внутренняя доброта и такая тонкая непосредственность Тэхёна всякий раз приводила его в кавайный восторг, хотя, если честно, он никогда не мог до конца понять его мотивов. Зачем выслеживать кролика, если не с целью поймать его. И потом зажарить, конечно. Настоящий мужчина должен быть охотником.       Но на дерево вслед за старшим, конечно, он полез. Дерево примерно в метре от земли разделялось на две толстые ветки, образуя уютную нишу, в которой они легко вдвоем поместились, правда, было немного тесновато, поэтому пришлось развернуться лицом друг к другу и переплести согнутые в коленях ноги.       Сидели тихо. Старались даже не дышать, но не дышать долго не получалось, зато потом приходилось шумно восстанавливать дыхание, поэтому если даже какой-то кролик и пробегал неподалеку, то, скорее всего, полюбовавшись какое-то время на придурков, взгромоздившихся на дерево и создающих невероятный шум, как все люди, изо всех сил старающиеся не шуметь, отправился по своим делам от греха подальше. — Наверное, он не придет, — печально сказал Тэ примерно минут через десять бдения в засаде. — Или это все-таки было привидение, — подытожил Чонгук.       Тэ как-то странно посмотрел на него и протянул руку, убирая со лба Гука непослушную челку. Чонгук проследил за его руками и легонько поцеловал пальчики. — Хорошо вот так сидеть здесь с тобой, — сказал Тэхён, задерживая руку на плече Чонгука. — Даже во владениях Дракона. Все равно хорошо. — Хён, — вновь начал осторожно Чонгук. — Почему ты так не любишь Джиди-сонбэнима?       Тэ посмотрел на него чуть влажными блестящими в лунном свете глазами. — Потому что я слишком люблю тебя, Гукки, — сказал он и притянул мелкого за шею к себе, вовлекая в поцелуй.       Губы хёна сладкие и такие упругие, влажные, что сердце сразу начинает колотиться, отдаваясь в ушах. Чонгуку становится жарко, он чувствует, как краснеют его уши, как резко перестает хватать воздуха, но он не может и не хочет оторваться от этих губ, прижимаясь к Тэтэ всем своим телом. Он цепляется руками за плечи Тэхёна, гладит его грудь, легко находя очертания сосков под футболкой, и чувствует, как Тэ немного напрягается, втягивает чуть больше воздуха и ерзает на жестком дереве от ощутимого возбуждения в паху. У Чонгука в паху творится тоже что-то удивительное. Ему кажется, будто сердце плавно покидает грудную клетку и перемещается в пах. К паху хочется прикоснуться, хочется, чтобы к нему прикоснулся Тэхён, как это уже было однажды, и воспоминания об этом ярко всплывают сейчас, добавляя возбуждения и вызывая глухие стоны.       Гук тянется руками к ширинке Тэхена, тот, не разрывая поцелуя, подается ему навстречу… и, конечно, оба с громкими воплями сваливаются с дерева. Секунду смотрят друг на друга, потирая ушибленные конечности, а затем, не сговариваясь, влипают друг в друга в новом, уже более развязном и страстном поцелуе.       Мягкий ворс травы щекочет кожу, пробираясь под воротники футболок. Но они не чувствуют, громко и загнанно дыша, шаря по телам друг друга ладонями и захватывая в плен и отпуская друг друга губами. — Ты такой сладкий, хён — шепчет Гук, спускаясь поцелуями ниже по животу, к самой кромке свободных спортивных штанов. — Ты весь из меда… — Ты говоришь как Винни-Пух, — в полустоне смеется Тэтэ — А должен говорить как кролик.       И хихикает, извиваясь в объятиях возбужденного макнэ, который щекочет своей взмокшей челкой его живот и стягивает штаны вместе с трусами, оголяя возбуждение Тэ, которое тут же обжигает прохладным ночным ветром. — О-о-о, — протягивает Чонгук и, замерев на секунду, накрывает это возбуждение своим горячим ртом.       Тэ замирает тоже на секунду, а потом словно растекается по траве, отдаваясь мягкому языку мелкого. Его немного штормит и немного лихорадит, у него пальцы на руках, не слушаясь, скребут то сочный зеленый дерн, то гладкую спину Чонгука. И он не может собрать себя воедино, буквально физически чувствуя, как его рассыпает по траве мелкими жемчужинками пота. Его оргазменный стон разливается следом по этому же зеленому дерну и почему-то мелькает мысль, что «как-то неудобно получилось перед кроликами»… «…и привидениями… если они тут все-таки проходили мимо…».       Тэхен откидывается на траву и с недоумением смотрит, как рядом валится Чонгук, пытаясь отдышаться со стоном. — Ты что? — не понимает Тэхён. — Кончил? Сам? Ни разу себя не коснувшись?       Чонгук хватает ртом воздух, вытягивается рядом на траве и замирает на пару секунд. Потом приоткрывает один глаз хитро, и говорит, поблескивая своей озорной кроличьей улыбкой: — Ну почему же ни разу… Успел… пару раз…       И он хотел было добавить, что смотреть на то, как кончает Тэ, как кривится в оргазме его умопомрачительный рот — это самая сильная стимуляция на свете. Но потом решает, что прибережет это признание до следующего раза. Пусть Тэ немного почувствует себя обязанным Чонгуку, пусть томится в нетерпении, пока не представится случай вернуть должок. И опять улыбается.

***

      Между прочим, Джин умеет пить. И пьет он очень даже мастерски — во всяком, случае, не напивался в хлам никогда. Никогда не перебирал настолько, чтоб не помнить, что было, как было и с кем. Короче, никогда не уходил по пьяни в аут. Никогда. Сегодня ушел. Потому что то место, состояние и ситуация, в которой он проснулся, могла быть расценена только как полный, безоговорочный, пиздецовый аут.       Аут заключается в трех вещах.       Первая — Джин просыпается голым. Абсолютно. И, судя по внутренним ощущениям и самочувствию, он просыпается даже более, чем абсолютно голым, потому что, кажется, с него не просто сняли все снаружи, но еще и выскребли все изнутри. Впрочем, пластиковый розовый…. розовый, блять! … тазик на полу у кровати все объясняет.       Вторая — Джин просыпается в кровати. Но не в своей. И даже не в бантаньей в принципе. И первое, что видят его очумевшие со сна глаза — это огромный портрет Джиди на всю стену. Что недвусмысленно намекает… да что там намекает — орет во всю глотку в рупор с высокой горы, что Джин просыпается в спальне Джиена.       Третья — у Джина жутко болит поясница и печет вокруг рта, особенно губы. И почему это так — тут Джин даже думать о первопричинах себе запрещает. Тем более делать какие-то выводы.       Голым. В спальне Дракона. С опухшими губами и больной поясницей.       Накатывает такая паника, что у Джина даже корни волос, кажется, быстренько собирают вещи в чемоданы и собираются покинуть его голову насовсем. Или хотя бы поседеть торжественно и с пафосом.       И поэтому, когда Джиен возвращается в спальню с подносом завтрака в руках, Джин истерит уже не хуже передумавшей невесты накануне первой брачной ночи: он скачет по комнате, укутавшись в покрывало, и лихорадочно разыскивает свою одежду.       Джиди застревает в дверях, прислоняется к дверному косяку и внимательно наблюдает за истерикой как за самым интересным цирком, терпеливо ожидая, когда уже закончится часть с гуттаперчевыми гимнастами и начнется часть с клоунами. Ждать долго не приходится: Джин замечает его в дверном проеме и на секунду застывает, а потом начинает верещать на одной ноте, размахивая руками, роняя покрывало, вновь его подбирая и укутывая свои прелести, опять размахивая и опять роняя. Джиен на секундочку залипает на его сверкающее в мельтешении ткани тело, а потом отмирает и решительно ставит поднос на тумбочку. — Завтрак для моей принцессы, — провозглашает он. — Завтрак в постель, так что хватит прыгать и шуруй назад в постель.       Джин хлопает ртом как рыба, а потом дергается в сторону двери, намереваясь с психом покинуть спальню, но, путаясь в покрывале, падает, больно ударяется ногой о выступ кровати и затихает.       Джиен склоняется над ним с самым заботливым выражением лица, мягко потирает пальцами его ушибленную ногу и спокойно говорит: — Да успокойся ты… Не было ничего между нами… Ты просто вырубился на третьем королевском способе и промок. Я даже не здесь спал.       И вот тут он врет безбожно, потому что спал он, конечно, здесь, хотя… какой уж тут сон — просто фанючил до самого рассвета на сопящие приоткрытые губы Джина, пока сон не сморил его. — Ну, почему я здесь и голый — более-менее понятно, — сообщает Джин, снизойдя все-таки до завтрака. — Почему у меня болит поясница? — Тебя было тяжело тащить на второй этаж… — смущенно поясняет Джиди — И-и-и-и…? — внимательно смотрит на него Джин. — И-и-и-и… возможно, я пару раз тебя уронил…. — Пару раз? — Джин внимательно осматривает свое тело на предмет серьезных повреждений. — Возможно, много раз…       Джиди краснеет, вспоминая, как тщетно пытался удержать все время скатывающуюся по лестнице тушку Джина, которая, благо, покрыта мягким ковром, иначе фанаты были бы невероятно счастливы, считая синяки на его свежих фотках и интерпретируя их за милую душеньку в меру своей распущенности каждый. — Ладно, — соглашается Джин. — Засчитано. А почему губы опухшие и пекут? — Господи Боже, ты жрал мексиканскую соль вместо закуски! Твое счастье, что ты не можешь увидеть, как выглядит изнутри твой пищевод!       Джин выглядит невероятно трогательно в своей розовой футболке, заботливо принесенной Драконом из его рюкзака, сидя в кровати и уплетая бутерброды, запивая их соком с детскими причмокиваниями. И вообще-то Джин бесит. Улыбка вот эта его. Мягкая, красивая, смягчающая все вокруг. Но такая глубокая, что будто он хочет сказать: да все я, пацан, понимаю. Все я про тебя знаю. Но слишком умный и слишком взрослый, чтобы в этом признаться. И Джиен бесит сам себя, потому что в любой другой ситуации уже бы воспользовался беспомощностью предмета симпатии и склонил к интиму, но тут…       С Джином он пытается собрать по микронам те мелкие моменты хрупкого взаимодействия между ними, общения, к которому наконец-то снизошел Джин, и каждый из этих микронов Дракон до одури боится потерять, рассыпать, ценит каждый из них невероятно, как фанатичный коллекционер. И изо всех сил старается не сделать и не сказать чего-то такого, что могло бы нарушить зарождающееся взаимопонимание между ними.

***

      В общагу возвращаются к ночи.       Джиен хмурится, наблюдая всю дорогу в зеркало поникшие головы Намджуна и Хоби, потом вылавливает Мона, когда уже все бантаны партиями загружаются в лифт, который поднимет их с подземной парковки в родные апартаменты, и прижимает к стенке. — Что между вами произошло? — спрашивает он. — Мы расстались, — сразу говорит Мон отстранённо, а потом не выдерживает, роняет голову на плечо Дракона и плачет навзрыд.       Дракон с минуту стоит молча, потом поднимает руку, поглаживая его по спине. И испытывает легкое чувство дежавю, вспоминая, что точно так на такой же подземной парковке он когда-то плакал навзрыд, утыкаясь в теплое плечо ТОПа, сжимал его тонкую дизайнерскую рубашку, смачивая ее солеными слезами, и казалось, что сердце разорвется к чертям собачьим. И Дракону так муторно от того, что все это чувствует заново каждой клеточкой своего тела, проживает заново вместе с Намджуном. — Я не буду тебя утешать, — говорит он твердо. — И жалеть тоже не буду.       Мон поднимает на него красные заплаканные глаза. — Потому что я рад, что все так, — припечатывает его Джиен жесткими словами к полу. — Я не хочу, чтобы вы с Хоби были вместе. — Кто бы сомневался, — начинает сатанеть Мон, сжимая кулаки и предвкушая, как он сейчас все-таки начистит от души эту самодовольную рожу. — Ты не понял меня. Не хочу не потому, что ревную или радуюсь его свободе. Не хочу потому, что ты его не заслуживаешь. Неужели ты думаешь, что у тебя бы получилось победить меня в этом соревновании за его сердце, если бы у меня был хотя бы малейший шанс его вернуть? Неужели ты думаешь, что я бы не сделал все, что в моих силах, если бы знал, что в его сердце осталась хотя бы капелька любви для меня? Да если бы я знал, что существует….       Дракон нервно сглотнул и отогнал подступающие к глазам слезы, откашлялся. — … существует хотя бы крохотная, малюсенькая возможность снова быть вместе с ним, я бы сделал невозможное… я бы землю жрал… я бы мир перевернул, если бы потребовалось… я бы привязал его к себе и запер нас двоих в бункере на десятилетия… если бы знал, что шанс есть… что есть хотя бы капелька внутри него чего-то, что мне откликнется. Если бы этот шанс был… Мне хватило бы напиться одной-единственной каплей его любви. И поэтому я ненавижу сейчас тебя. Тебя, который у меня на глазах отворачивается от целого ее океана просто потому, что твои внутренние демоны шепчут тебе, видите ли, какую-то пургу про ревность и верность. Я ненавижу тебя. И ты Хоби не заслуживаешь. И это хорошо, что вы расстались. Как говорится, Бог его отвел.       Мон смотрит на него ошалело, почти забывая дышать, и слова Дракона сплетаются для него в какую-то странную, неправильную, но, кажется, очевидную истину. А Дракон безжалостно продолжает: — Хосок — моя главная потеря в этой жизни. Вот говорят, Бог подарил то, Бог подарил сё… Судьба послала удачу, судьба послала талант… Вселенная подкинула шанс… А я тебе так скажу: единственная настоящая ценность, которую подарила мне судьба — это был Хосок. И я благополучно просрал этот подарок. Просрал бездарно, без возможности вернуть.       И я не знаю, встретится ли мне еще в этом мире такое же любящее, чистое и, что самое главное, честное сердце. Не знаю, есть ли еще такие в нашем большом и тесном мире. Сомневаюсь, что есть.       И я смотрел на вас с ним и радовался. Думал, что, ладно, пусть не со мной, но вот появился рядом с ним человек, который сделает его счастливым. С которым он будет как за каменной стеной. С которым он больше не будет бояться спать по ночам. С которым он никогда не будет плакать. Который не обидит его и не предаст. И я так верил, что не ошибся в тебе.       Я плакал по ночам в своем гребанном большом пустом доме, я рыдал на террасе, глядя на это гребанное озеро, я волосы на себе рвал от того, что он больше не со мной. И утешала меня только одна мысль. Что, кажется, теперь он точно будет счастлив. И, если так, я готов был от него отказаться. Совсем отпустить. Сожрать свое сердце, если потребуется, но не мешать ему быть счастливым. Но я в тебе ошибся.       И Дракон размахнулся и впечатал кулаком в намджуновскую скулу так, что лидер отлетел к стене. — Сдачи дашь? — спросил он, мрачно глядя на поднимающегося у стены Намджуна.       Тот угрюмо помотал головой. — Ну тогда я уезжаю. Бывай. Ребятам привет.       И знаменитый драконий автомобиль мягко выехал с парковки.