Уничтожить

Кованые наручники уже почти не жгут запястья – кровь давно отлила из рук; сперва их нестерпимо кололо, а теперь боли не чувствуется. Никакой. Он тренировался всю жизнь – столько, сколько себя помнил. Простейшие физические упражнения, китайские техники борьбы, йога, обучение дракам с гуандао в руках, верховая езда – все это было не просто частью жизни, это было самой жизнью. Кроме попыток стать сильнее, он ничего не умел делать – и даже не думал о том, чтобы научиться. Ведь чему может научиться слабак?.. Рен чувствует запах собственной крови. Она засыхает на многочисленных порезах на его бледной коже, жгуче струится с запястий, капает на волосы. Кажется, на лбу тоже какая-то рана, багровая жидкость из которой заставила слипнуться пряди волос над глазами. Кровью пропитан Рен, одежда Рена и воздух вокруг Рена. Кровью и ненавистью. Отец всегда следил за его тренировками – не прямо, но косвенно. Следил и наказывал, если что-то выполнялось не так, как нужно было ему, или выполнялось недостаточно хорошо. Рен привык сидеть взаперти – в своей комнате или подвале, в зависимости от тяжести своего проступка. Рен старается не шевелиться; стоит только двинуться или вдохнуть чуть более глубоко, как тело начинает невыносимо ныть, а легкие надрываются надсадным кашлем. Рен боится увидеть свою кровь – если она пойдет из горла, шансов на победу почти не останется. Их ведь и так нет. Детство кончилось быстро – а может, его просто не было. Можно ли назвать детством существование под неизменным девизом, направленное лишь на улучшение боевых навыков? Он станет Королем, потому что не может подвести свой клан. Он станет Королем, потому что Тао должен принадлежать весь мир. Рен не выдерживает неподвижности. Это больно, мучительно больно – шевелиться, но он не может бездействовать. Тао привык находиться в постоянном движении; он всегда должен что-то делать, иначе в существовании не будет смысла. Суставы ломит, кажется, что каждый из них прогнил изнутри; что кости там не белые, а черные, почти обугленные. Подвальная сырость морозит горячую кожу, и мальчик понимает – не будь цели, он мог бы потерять сознание. Нельзя. Цель есть. «Уничтожай, или будешь уничтожен.» Он всегда превращал в кучи щепок деревья, на которых отрабатывал удары, измочаливал до неузнаваемости чучела, которым не повезло попасться под лезвие гуандао; убивал любого противника – у отца много слуг, их незачем жалеть. На смену выкорчеванным пням вставали новые деревья, старые чучела заменялись, а вместо убитых слуг всегда приходили другие. Существование замыкалось вокруг него невидимым кольцом, и, как ни странно, он никогда не замечал его давления. До этого времени. Уничтожить можно было все, кроме отца. Он находился вне круга, он смотрел со стороны; он занимал самую удобную позицию. Ена трогать было нельзя по негласному правилу. Рен не сомневался, что, если бы мать или сестра понадобились для того, чтобы увеличить его собственные силы, отец, ни секунды не раздумывая, позволил бы Рену уничтожить и их. Прежде у него не было никаких чувств, кроме чувства долга перед кланом – перед отцом, который позволил ему стать таким сильным, который хотел сделать его Королем-шаманом. За него нужно было драться до последней капли крови, ему нужно было подчиняться беспрекословно, его нужно было чтить… Правила рушились на глазах. Рен сражался не за отца, а против него. Не подчинялся, а противился приказам. Не чтил, а презирал. И его главный закон он тоже больше не собирался помнить. Впрочем, еще на один раз он сгодится. Рен не собирался быть уничтоженным.