Часть 1
19 июля 2017 г., 23:13
— Проклятие! — Уилл ударил по рулю, разглядывая отражение своего лица в зеркале заднего вида.
Его зрачки были настолько расширенными, что превратили радужку в тончайшую стеклянную кайму вокруг черных провалов. Хотелось верить, что это из-за отвратительно недостаточного освещения в его машине, а не потому, что придется покинуть этот крохотный оплот спокойствия, чтобы сделать шаг в самый настоящий бассейн с акулами. Уилл чувствовал себя так, словно сидел на игле и мучился от ломки, он даже мог почувствовать, как пульсирует аорта в верхней части его живота. Ему потребовалось несколько минут и два десятка глубоких вдохов, чтобы избавиться от этого ощущения. Он вообще не должен был приезжать сюда. Он мог прямо сейчас повернуть ключ, выехать из массивных кованых ворот и направиться домой, мысленно извиняясь перед собственным авто за то, что ему пришлось пережить эту бесконечно долгую поездку из Вулф Трап в Балтимор. Ганнибал не настаивал на его присутствии здесь. Он лишь обмолвился о приеме, бросил скользкие слова о том, что был бы рад видеть Уилла, но ни на чем не настаивал. Его отвратительно понимающий и сдержанный взгляд оставил глубокую вмятину в памяти, постоянно воскресающий, стоило мужчине закрыть глаза. Грэм бегло осмотрел себя и стиснул зубы, сдерживая раздраженный вздох. Конечно, он заехал домой, после того, как Джек перестал разделывать его мозг на мелкие куски из-за очередного дела, и попытался привести себя в порядок. Он собирался выглядеть настолько нормально, насколько это возможно, вот только его собаки, с довольным лаем вернувшиеся с улицы, пока Уилл пытался сделать что-то приличное со своими волосами, нашли его разложенную на диване белую рубашку отличным местом для вытирания своих грязных лап. Так что сейчас мужчина боролся с удушьем в этой зеленой в клетку рубашке, оказавшейся единственной чистой и приемлемой, и думал, что скажет о его виде Ганнибал. Конечно, он ничего не скажет, снисходительно улыбнется и погрязнет в светской, непонятной беседе, но Уилл будет чувствовать это осуждение на своей коже еще неделю, а то и больше. Машина Лектера, по угнетающему стечению обстоятельств, была припаркована совсем рядом, блестела своими глянцевыми боками под каплями усилившегося дождя и заставляла нервничать еще больше. Ничего, Уилл может это сделать. Он прямо сейчас выйдет из машины, добежит до тяжелых дверей дома, чтобы не вымокнуть до нитки, и будет вести себя нормально. Будет улыбаться этой толпе снобов-толстосумов, даже попытается поучаствовать в беседе. Грэм еще раз посмотрел на свое отражение. Возможно, он выглядел не так хорошо, как должен был. Ночью его снова мучили кошмары, хорошо хоть не бродил по окрестностям, и аспирина сейчас в нем было больше, чем рекомендовалось в инструкции к лекарству. Его галстук сбился, пока он бежал к дому, а ключи звенели в кармане, будто прося вернуться назад. Он опоздал на два часа, совершенно не учел, что нужно будет покормить собак, и не принял в расчет дождь, не позволяющий ехать с максимальной скоростью. Естественно, все взгляды были прикованы к нему, как только двери за его спиной закрылись, отрезая необходимый путь к отступлению. Уилл выглядел жалко. Он быстрым, профессиональным взглядом окинул зал, гротескно переполненный дизайнерскими ухищрениями и гостями в дорогих костюмах. Он не был уверен, что платье той пожилой леди, мягко улыбнувшейся ему, когда их взгляды встретились, не стоило больше, чем вся та сумма, которую Грэм тратил на еду для своих собак в месяц. Он слышал перешептывания и был уверен, что говорили о нем. Он выглядел здесь так же уместно, как пластмассовая статуэтка из Волмарта* на выставке в Лувре — дешево и глупо. Мужчина простоял около порога не меньше десяти минут, пришпиленный к двери тяжелыми взглядами, пока не почувствовал движение сухого воздуха на своей голой шее. Ганнибал смотрел на него с интересом, с тем самым снисходительным одобрением и протягивал пузатый бокал на тонкой хрустальной ножке, наполовину заполненный вином.
— Я совершенно не ожидал тебя здесь увидеть, — их пальцы соприкасаются при передаче бокала, и это единственный их откровенный контакт. — Тебе стоило предупредить меня, чтобы я мог оставить для тебя приглашение. Господин Валастро прислал мне два, для меня и моего спутника. Тебе бы не пришлось участвовать в этом балагане на входе.
Уилл отводит взгляд, не выдерживая этих слов. Он действительно чувствовал себя отвратительно, когда какой-то вышколенный мужчина лет тридцати, облаченный в строгий форменный костюм выяснял, что он здесь забыл. Это было унизительно даже по меркам Грэма. Его терроризировали пару минут, но ощущение было не из приятных. Уилл делает еще один глоток, вино неприятно кислит на языке, немного вяжет рот, но вряд ли он найдет здесь виски, чтобы смыть горечь. Ганнибал улыбается ему сдержано, одним уголком губ, в приглушенном освещении холла это выглядит жутко.
— Достаточно было назвать свое имя и добавить, что я с тобой. Это избавило меня от остальных расспросов, и вот я здесь, — не то чтобы Грэм был большим знатоком вин, но он предпочел бы сухое или хотя бы полусладкое, а не эту дорогую бурду, что плескалась в его бокале.
Лектер смеется совсем тихо, если не прислушаться — не понять, и неспешно ведет его подальше от дверей. Людей слишком много, Уилл чувствует себя уязвимым и открытым, но тепло и спокойствие мужчины рядом с ним немного успокаивает. Пока с ним никто не собирается разговаривать, он может пережить. На несколько мгновений он теряется, похороненный под тяжелыми запахами духов присутствующих дам, пряных специй, аромат которых доносится от большого стола у стены, и чужих эмоций, противоречивых и отвлекающих. Мимо них незаметной тенью проскальзывает официантка — девушка около двадцати пяти, с красивыми чертами лица и печальными глазами, она затянута в черную юбку-карандаш до колена и заправленную в нее белую рубашку, на шее повязан изумрудный атласный платок. Грэм опускает на ее поднос свой пустой бокал и улыбается, не смотря в глаза. Подобная работа должна окупиться вежливостью хотя бы от некоторых гостей. Он знает, что его улыбка не осталась незамеченной, и ладонь обжигает прикосновение теплых пальцев, поощряющее за учтивость. Ганнибал вскользь расспрашивает его о прошедшем дне, будто они не стоят почти в самом центре просторного зала, а сидят в тех тяжелых кожаных креслах, неподвижно замерших в кабинете психиатра, об усталости после тяжелого дня и плохой погоде, мешающей водить. Ни к чему не обязывающий разговор, чтобы не привлекать лишнего внимания, но взгляды все равно устремлены на них, и это целиком и полностью вина Грэма и его дурацкой, неуместной рубашки. Он представлял себе этот вечер не так. Мог приехать вовремя, пару часов Лектеру хватило бы, чтобы обменяться любезностями с высокопоставленными гостями, а потом они бы смотались отсюда подальше. В планах Уилла вечер закончился бы в доме Ганнибала, в его гостиной, а может и спальне, в компании хорошего, действительно ласкающего язык вина и разговоров, которыми были переполнены их взаимоотношения. Но он опоздал, и теперь вынужден стоять здесь, словно выпавший из гнезда птенец в самом центре змеиного гнезда. А рядом с Ганнибалом он выглядит и того хуже — как та самая фигурка из Волмарта в соседстве с Давидом**, и нет ничего хуже, чем продолжать чувствовать на своей коже чужие ощущения. Кажется, он даже перехватывает короткий сочувствующий взгляд той пожилой леди, пытаясь не анализировать, что она имеет в виду. Грэм бы забился в каком-нибудь темном углу, чтобы не встречаться ни с кем, но их окружают люди, и это действительно чертовски неловко. Он чувствует, как подрагивают его пальцы. Одна из женщин, оказавшихся в этой компании, смотрит на него пронзительно своими по-кошачьи хищными глазами, и блеск ее золотых сережек с россыпью бриллиантов слепит глаза. Она делает шаг вперед, рассматривая каждую черточку его лица.
— Доктор Лектер, не могу поверить, что Вы не познакомили нас со своим спутником. Право, это невероятно неуважительно с Вашей стороны, — женщина выглядит ровесницей Ганнибалу, но, возможно, просто умело скрывала свой возраст пластической хирургией и хорошей косметикой.
Лектер издает короткий смешок, его голос глубокий и низкий, и он совершенно не выглядит оскорбленным подобным заявлением. Еле уловимым движением мужчина поправляет свой галстук, темно-зеленый с золотистыми линиями, удивительно подходящий к рубашке Уилла, и кивает, признавая свою неправоту.
— Прошу простить мою неучтивость, миссис Рэндел. Позвольте представить, Уильям Грэм, мой очень близкий друг, — он кладет свою ладонь на его плечо и сжимает пальцы, жестом указывая, насколько близкий. — Уилл, миссис Рэндел владеет небольшой сетью отелей в Балтиморе, управляет ей после смерти мужа.
Грэм на секунду теряется. Он не привык обсуждать свою жизнь и тем более не хочет говорить о проблемах других людей вне работы. Но он держит лицо, впитывая спокойствие и умиротворенность Ганнибала. Уилл осторожно обхватывает ладонь женщины и оставляет короткий поцелуй на тыльной стороне, поражаясь мягкости кожи, несмотря на ее исчерченность возрастными глубокими морщинами.
— Соболезную Вашей утрате, — заезженная фраза режет слух, но мужчина надеется, что она звучит достаточно вежливо.
— Не стоит, милый. Мой муж был чудесным человеком, хотя курение убило его легкие напрочь. Но мы прожили душа в душу почти тридцать лет, так что я не жалуюсь, — миссис Рэндел улыбается, и морщинки в уголках ее глаз расходятся короткими лучами. — Лучше расскажите о себе. Если Вы тот самый Грэм, о котором говорят, по слухам, Вы работаете…
У нее звонкий смех, такой нехарактерный для женщины ее возраста, но Уилл с отчаянием смотрит на мужчину рядом с собой, почти умоляя спасти от этих разговоров. Он совершенно точно не хочет обсуждать всю мерзость своей работы, особенно когда ночью его кошмары были неприлично ужасающими. Их с Ганнибалом зрительный контакт длится несколько дольше положенного, что, естественно, не остается незамеченным для окружающих. Лектер понимает его, легко сворачивает беседу в совершенно другую сторону, принимаясь обсуждать недавнюю выставку Климта. Грэм невероятно благодарен ему за это, временная передышка дает ему возможность успокоиться, хотя взгляды, которыми его одаривают стоящие вокруг мужчины, игнорировать сложно. Особенно трудно оставлять их без ответа, когда не можешь поднять взгляд на постороннего. Ему и с Ганнибалом потребовались долгие недели, прежде чем их зрительные контакты стали дольше трех секунд. Смотреть на других Уилл пока не собирается. В разнородной трели голосов его головная боль становится почти невыносимой, хочется выпить еще пару таблеток аспирина, но они остались в бардачке, так что ему придется мучиться еще неизвестно сколько времени, пока Лектер не решит, что с них обоих хватит в этом доме. Нить разговора давно ускользнула от понимания, так что Грэму только и остается слушать вполуха, продолжая осматривать богато украшенный для приема зал. Внезапное прикосновение к плечу заставляет мужчину вздрогнуть всем телом, и взгляд его становится затравленным.
— Кажется, я видел здесь бутылку приличного вина. Принесу нам выпить, а потом мы не задержимся здесь, — он улыбается своей хищной улыбкой, и тонкие губы поджимаются в еле заметную линию.
Уилл кивает, выдыхая от облегчения. Ганнибал был чертовски хорошим терапевтом, раз решил избавить своего пациента от утомительного и скучного процесса социализации. Он оставляет его одного в компании всех этих богатеев, исчезая среди кружащихся в танце пар. Миссис Рэндел посылает еще одну ободряющую мягкую улыбку, отходя на несколько шагов, чтобы побеседовать с одной из очаровательных леди, и лысеющий полный мужчина устремляет на него свой масляный взгляд поросячьих глаз, слой за слоем снимая с Грэма кожу и мышцы.
— Не ожидал, что доктор Лектер пригласит Вас в такое общество, — Уилл не хочет портить впечатление о себе, но готов обороняться, если это потребуется. — Обычно он выбирает более… подходящих спутников.
Уилл оскорблен таким обращением. Он догадывался, что о нем могут говорить в таких местах, но никогда не хотел услышать их лично. Он — не одна из бродячих собак, которую Ганнибал подобрал и пытается успешно выставить как породистого пса. Праведный гнев переполняет все его естество, а головная боль настолько сильная, будто кто-то сдавил его череп металлическим обручем, и шипы вонзились, разрушая кости. Нет, Уилл не скажет ничего лишнего, ему не стоит выставлять Лектера в плохом свете из-за своей болезненной несдержанности. Его телефон жестко вибрирует в кармане брюк, и, даже если это невежливо, он собирается посмотреть, кому он понадобился в такое время, хотя ответ уже крутится на языке. Он сбрасывает звонок Джека, неуместный прямо сейчас, решая перезвонить, как только выберется отсюда, отводит взгляд и делает шаг назад, когда толстяк, оскорбивший его пару минут назад, пытается заглянуть в его лицо. Уилл старается выцепить взглядом в толпе доктора, но, к его ярости, он в самом центре зала неспешно вальсирует с Беделией, и ее талия кажется неестественно узкой в корсете темно-синего платья. Это худшее, во что можно было вляпаться. Стоило остаться дома, в окружении собак и документов из нового дела.
— Видимо, Ваши услуги многим оказались по вкусу, раз звонки раздаются в столь неуместное время, — Грэм ощеривается, на его щеках играют желваки, и он с трудом удерживает грязное высказывание, так и норовящее сорваться с губ. Он будет выше всего этого, не посмеет испортить вечер еще сильнее. — Как жаль, что Ганнибал не видит Вашу истинную сущность. Хотя, может и видит. Хозяин запрещает botolo*** смотреть на других? Вы, мистер Грэм, самая настоящая bagascia****.
Женщины меняются в лице, прикрывая неприлично открытые рты своими изящными ладонями, мужчины откровенно насмехаются, их смешки доносятся словно из-под толстого слоя ваты. Уилл сам не помнит, как его кулак встречается с твердым подбородком этого толстозадого ублюдка-итальянца. Если бы у него был пистолет, он бы вынес все мозги уроду, размазал бы их по полу, чтобы ни одна горничная не смогла смыть следы. Он пропускает удар в лицо, осколки стекол его очков врезаются в кожу, он чувствует горячую кровь, стекающую по его лицу. Грэм видит мелькнувший бэйдж журналиста, его ослепляют вспышки камер, фиксирующие вопиющее нахальство на приеме такого уровня — агент ФБР сцепился с известным в городе владельцем картинной галереи, и уже завтра эти снимки будут во всех желтых газетенках. Даже Фредди Лаундс не погнушается нагреться на этой истории. Уилл почти не чувствует боль в лице, все же отпускает несколько грязных ругательств, хватает мужчину за галстук, приподнимая его голову и собираясь в следующую же секунду впечатать затылок в гладкий мраморный пол. Чужие руки перехватывают его поперек груди, тянут вверх, отрывая от истерично смеющейся жертвы, и Грэм может видеть окрашенное багрянцем крови лицо Валастро, переполненное болью от крепких ударов. Ганнибал, это осознание приходит к Уиллу вместе с запахом его древесного одеколона, отпихивает мужчину за свою спину, сверлит тяжелым, нечитаемым взглядом поднимающегося хозяина вечера. Его не было не больше пяти минут, как он может судить, — успел только заскочить в уборную и поздороваться с парой людей на пути обратно в зал. Валастро совершенно негалантно сплевывает кровь под ноги психиатру, кривит губы в злостной усмешке.
— Это было грубо, Маурицио, — мало что отличает голос Ганнибала сейчас от предупреждающего шипения змеи, но, возможно, Грэм слишком сильно ударился головой, слух может подводить его. — Bastardo*****, ты не имеешь право распускать свои руки по отношению к своим гостям, по отношению к тем, кто пришел со мной.
Валастро выпаливает, очевидно, особенно резкое ругательство, журналисты записывают каждое произнесенное слово, и Лектер не собирается терять лицо. Он хватает Уилла за запястье, слишком грубо стискивает пальцы на обнажившемся запястье, и тянет мужчину за собой.
— Надеюсь, ты подавишься своим языком, Маурицио.
Это последнее, что слышит Грэм, прежде чем они вдвоем оказываются в большом холле, где Ганнибал каким-то выверенным, почти звериным движением сдергивает его пальто с вешалки и расправляет. Уилл автоматически просовывает руки в рукава, позволяет вывести себя из дома и, только оказавшись около своей машины, понимает, что произошло. Он стал участником унизительной драки, о которой завтра будет говорить весь Квантико. Полное дерьмо. Он пытается потереть горящее от ударов и царапин лицо, но Лектер перехватывает его руки, выжидающе глядя в пустые глаза.
— Садись в машину, — Грэм не в силах пошевелить ни единой частью тела, так что мужчина подталкивает его, насильно заставляя разблокировать дверь с пассажирской стороны. — Сядь в машину, Уильям. Мне нужно осмотреть твое лицо.
В вольво привычно и успокаивающе пахнет домом и собаками. Спустя несколько секунд Уилл вспоминает, что для работы легких нужно вдохнуть и не задерживать дыхание. Он не может рассмотреть, что происходит вокруг, лишь на расстоянии вытянутой руки, а когда дверь со стороны водительского сидения хлопает, то поворачивает голову, чтобы тут же натолкнуться взглядом на большой кожаный саквояж в руках Лектера. Тот бесцеремонно устраивает его на коленях мужчины, недолго роется в бездонной сумке, прежде чем извлекает на свет несколько спиртовых салфеток и пинцет. Ганнибал пытается провести осмотр, но освещения в машине недостаточно, чтобы увидеть все повреждения, а дергающийся Грэм в его руках совсем не помогает. Мужчина предупреждающе шикает и растеряно обводит взглядом чужую машину. Уилл тяжело вздыхает, сипло и надорвано, прежде чем потянуться к бардачку и достать фонарик. Батарейки он сменил не больше четырех дней назад и почти не пользовался, стоит надеяться, этого света хватит. Ганнибал больше не выказывает признаков недовольства, просит закрыть глаза и включает фонарик. Его белый ослепляющий свет выжигает глазное яблоко даже под закрытыми веками. Лектер кривит губы, с тоской глядя на изувеченное красивое лицо напротив.
— Тебе придется потерпеть. Три осколка застряли слева, один справа, мне придется их достать прямо сейчас. Держи салфетку в руках, иначе мне некуда будет их складывать, вдохни и не шевелись, — Уилл кивает запоздало и растеряно, разворачиваясь так, чтобы мужчине было удобнее работать.
Он пытается думать, зачем Ганнибал таскает с собой этот саквояж, непонятно чем заполненный, тем более на такие приемы, фантазирует о том, чем заполнено нутро сумки, чтобы отвлечься от боли, пронзающей до самого копчика, когда пинцет легко выдергивает застрявшее стекло. Вести машину он точно не сможет, его близорукость и в хорошую погоду опасный друг для вождения, а уж в такой ливень и того хуже. Лектер сворачивает салфетку с осколками и впихивает ее в руку мужчине, пока протирает оставшиеся порезы, предотвращая инфекцию. Уилл бессмысленно шарит в саквояже, на ощупь определяет скальпель в плотной заводской упаковке, бинты, пластыри, тюбики с какими-то мазями, а потом его пальцы нашаривают длинную, тонкую картонную коробку. Извлекать ее на свет кажется ужасной идеей после того, как Грэм, поднося картон ближе к подслеповатым глазам, читает название.
— Серьезно, доктор Лектер? Я, наверное, не должен спрашивать, зачем в Вашем чемодане экстренной помощи лежит упаковка тампонов. Нет, я ничего не хочу об этом знать, — Уилл даже не пытается сдержать смешок, утыкаясь взглядом в приборную панель.
— Случаи бывают разные, Уильям, — Ганнибал на усмешку никак не реагирует, убирает саквояж на заднее сиденье и внезапно становится серьезным до чертиков. Его взгляд мрачный, тяжелый и пугающий. — Не верю, что ты начал драку из-за пустяка. Что он сказал тебе? Что Маурицио сказал тебе, Уилл?
Лектер чувствует острый запах ярости и горчащий на языке оттенок отчаяния. Уилл глубоко вдыхает, задерживает дыхание, так, чтобы легким стало больно, вспоминая, как шевелились губы Валастро, чтобы воспроизвести максимально похоже.
— Назвал меня botolo и bagascia, — Ганнибал хмурится, глубокие морщины на его лбу сейчас видны отчетливее, чем когда-либо раньше. — Я понял про второе, но первое слово для меня загадка. Поделитесь значением, доктор Лектер.
— Я отвезу тебя домой, тебе нужно отдохнуть. И будет лучше, если ты не узнаешь итальянский, — Грэм крепко сжимает его пальцы своими, вынуждая посмотреть на себя. Вряд ли еще одно оскорбление унизит его еще больше, но оказывается неправ. Лицо Ганнибала искажается болезненным выражением, а губы снова сжимаются в тонкую полоску. — Он назвал тебя дворнягой и девицей легкого поведения. А сейчас пристегнись и помолчи.
Уилл отворачивается, смотрит на залитое дождем стекло и пытается не думать, что ремень безопасности душит его так сильно, что легкие горят, словно облитые бензином и подожженные.
Путь до Вулф Трап кажется бесконечно долгим. Три поста оплаты на дороге добавляют к этому времени еще целую вечность, но Грэм не может даже задремать, чтобы забыть все произошедшее. Слова Маурицио еще крутятся в голове, оглушают, даже не произнесенные вслух, выдавливают его барабанные перепонки из слухового прохода, он даже может почувствовать стекающую по шее кровь. Тишина не нарушается ни бесполезными сейчас разговорами, ни музыкой, радио выключено, чтобы не доставлять Ганнибалу неудобство неприемлемыми для его утонченного вкуса звуками. Уилл не может не думать обо всем этом. Он знал, что в таких местах к нему относятся не с тем же почтением, что к Лектеру, но слышать подобные оскорбления — унизительно. Отвратительно знать, что его считают безродной дворнягой, пригретой Ганнибалом из жалости, чтобы хвастаться добрым сердцем. Вспоминается Беделия, ее идеально облегающее стройную фигуру платье и уложенные в простую, но элегантную прическу светлые локоны. Ее ладонь так органично смотрелась на плече Лектера, будто доктор Дю Морье была рождена, чтобы находиться в руках мужчины. Не то, что он. Возможно, было бы лучше, чтобы Беделия сопровождала Ганнибала на подобные вечера. Было бы лучше, если бы она заняла свое законное, принятое моралью напыщенного общества место утонченной спутницы. Уиллу кажется, что он влез туда, куда ему не следовало. Не желающий социализироваться мужчина далеко за тридцать — не лучшая пара для уважаемого доктора. Он пытается не думать о том, зачем Лектер все это делает. Он гонит мысль, что Ганнибал наслаждается восхищенными взглядами окружающих, выставляя на обозрение созданное из дешевки творение, чтобы погреть свое блестящее, словно хвост павлина, эго. Но мысль настойчивая, крепко оплетает своими мокрыми, скользкими щупальцами его мозг, можно даже почувствовать, как они проникают в мозолистое тело, разделяя полушария мозга. Дождь оглушающе лупит по крыше машины, в ушах начинает звенеть, а лицо горит. Утром сине-фиолетовая кожа отпугнет от него всех сотрудников отдела, возможно, Джек даже предложит ему взять несколько выходных, чтобы привести себя в порядок. Глаза щиплет, они слишком сухие, будто в них песка насыпали, а головная боль приносит с собой тошноту и очередной виток колючей проволоки по вискам. Вольво послушно замирает в нескольких метрах от двери дома, мотор глохнет, словно насытившийся зверь, и где-то в памяти всплывает звонок Лектера в такси. Точно, ему еще нужно вернуться домой. Психиатр слишком галантен, когда выходит из машины, открывает свой большой черный зонт, не позволяя Уиллу вымокнуть под натиском взбесившейся стихии, и это раздражает до мурашек и приподнявшихся на руках волосков. Возможно, Грэм слишком сильно хлопает дверью авто, но это не то, что его на самом деле волнует в этот самый момент. Они стоят на крыльце, не глядя друг другу в глаза, и Уилл выпускает скулящих собак. И те неотвратимо предают его. Огибают его ноги, машут хвостами и утыкаются мокрыми, холодными носами в ладони Ганнибала, облизывая пальцы. Мог ли этот день закончится еще хуже?
— Мы можем поговорить об этом, если ты хочешь, — Лектер говорит мягко, вкрадчиво, словно собирается вести сеанс прямо сейчас. — Или оставим до нашей следующей встречи, чтобы ты мог успокоиться и все осмыслить.
Уилл смотрит на него с нездоровой злостью, чувствуя, как монстр в его голове разделяет мозг на составные части, лишая возможности нормально соображать. Кажется, он может почувствовать липкий конец щупальца в мозжечке, потому что движения его рук становятся абсолютно нескоординированными.
— Вот только не надо щадить мои чувства, доктор! — Грэм срывается и имеет на это полное право, он уверен в этом. Ярость клокочет внутри его, вырывается из-под кожи обжигающим гейзером, заливая все вокруг. — Я, блять, тебе не ебанная принцесса, чтобы ты так со мной обращался.
Брови Ганнибала устремляются вверх. Это было последним, чего он ожидал, и ему хочется прямо сейчас взять мужчину за волосы и промыть рот с мылом, чтобы больше не слышать подобных слов. Но Уилла, кажется, его вид ничуть не заботит, он заводится сильнее, растекаясь пламенем по всем поверхностям. Он горит, и это, наверное, видно даже со спутника, как полыхает его тело, объятое гневом. Он тычет пальцем Ганнибалу в грудь, пытаясь заставить отступить, но мужчина стоит непоколебимо, словно тысячелетняя скала под напором природы.
— Я — не женщина, чтобы ты подбирал слова и вел себя так обходительно со мной. И не твоя вшивая собачонка, которую ты можешь показывать своим друзьям, когда вздумается, — Лектер пытается дотронуться до взбешенного мужчины, но тот дергает плечом, стряхивая несостоявшееся прикосновение. — Перестань вести себя так, словно я невменяемое чудовище на посмешище.
Дождь заливает за высокий поднятый ворот пальто Уилла, он чувствует, как плотная ткань промокла насквозь, как прилипает гладкая подкладка к голым запястьям, рукава рубашки давно задралась, и их манжеты перетягивают предплечья, нарушая кровоток в кистях. А может, они посинели от холода и ледяной воды, снова и снова омывающей пальцы и ладони. Внезапные слабость и отчаяние охватывают тело Уилла, он чувствует, как его колени подгибаются, а голова становится пустой. Он свистом загоняет разыгравшихся под ливнем собак домой и сжимает пальцы на дверной ручке.
— Проваливай, куда хочешь. К Беделии, к Валастро, куда угодно, Ганнибал.
Даже сквозь шум дождя слышен звон стекла, когда дверь захлопывается перед носом мужчины. Лектер стискивает зубы, сдерживая животный порыв вломиться в дом и впечатать зарвавшегося Грэма лицом в стену. Такси приезжает только через двадцать минут, зонт совершенно не спасает, в подъехавшую машину Ганнибал садится до жути раздраженным и заведенным до предела. Водитель, кажется, совершенно не настроен на разговор, еще раз уточняет адрес и лишь единожды спрашивает, не помешает ли пассажиру включенное радио. Лектер неопределенно кивает головой и оставляет попытки проанализировать случившееся. Им обоим нужно остыть, а потом уже приходить к выводам.
Уилл запирает дверь и прижимается к ней спиной, скидывая свои туфли с такой силой, что они приземляются где-то в районе разложенного дивана. Собаки испуганно скулят, жмутся по углам, а в глазах Уинстона мужчина видит, кажется, осуждение. Рубашка душит, он пытается расстегнуть ее, но дрожащие, окоченевшие пальцы не желают проталкивать пуговицы в маленькие петли, и, чтобы глотнуть спасительного воздуха, наполненного запахами собак, виски и собачьей еды, приходится стараться. С шеи словно слетает тугой ошейник, когда Грэм жадно дышит широко открытым ртом и теребит рукава мокрого пальто. Тяжелая ткань падает на грязный пол, утром придется потратить время, чтобы очистить его от мокрой земли и воды, но какое это сейчас имеет значение. Он пытается дойти до шкафа, чтобы оставить одежду в надлежащем виде, но ее путы такие крепкие, сдавливающие, что избавляться от мешающихся вещей приходится прямо по пути куда-то, куда он и сам не знает. Он слышит, как скулит Бастер, прячась за диваном, а может это его очередная галлюцинация. Может, на самом деле это звук, с которым швы костей черепа расходятся, а этот звон — удар теменных костей о пол. Его мозг вываливается мелкими, уродливыми слизнями на ладони, падает на голые ноги, они ползут по его лицу, шее, плечам, вылезают из глазниц и носа, чтобы забраться в его глотку. Он чувствует, как они забираются в его легкие, как копошатся там, мешая дышать. Уилл находит себя на полу не меньше чем через полчаса, в одних трусах, с невыносимой болью во всем черепе, таблетки рассыпаны рядом с ногами, а собаки испугано окружили его, не смея протянуть к нему свои морды. Он снова закрывает глаза и чешет кого-то из псов между ушей, возвращая себе иллюзорное благополучие. Когда Грэм опять осматривает комнату, в ней нет ни слизней, ни кусков его костей, ни крови. Он с трудом становится на колени, позволяет Уинстону облизать свое лицо, откровенно наплевав на то, что может занести инфекцию в раны от стекла, и с оглушающе громким вздохом, разрывающим его грудную клетку, направляется в душ. Стоит собрать таблетки, заглотить парочку, запивая горьким виски, и провалиться в черный кошмар своих снов. Уилл надеется, что Ганнибалу будет не лучше этой ночью.
Вода в душе настолько горячая, что, попадая на лицо, заставляет раны вспыхивать нестерпимой болью. От пара ничего не видно даже на расстоянии ладони, он клубится, словно ядовитый туман, отравляя все вокруг, а зеркало запотело. Мужчина вытирает отражающую поверхность, странно холодную под его жаркой ладонью, и смотрит на свое отражение. Синяки уже начали наливаться цветом, а места, где стекло вошло в кожу, вспухли и покраснели. Возможно, ему стоит приостановить преподавание, пока лицо не придет в норму. Наверное, некоторых его студентов хватит удар, когда они увидят своего преподавателя таким. Он заставил их написать рефераты, или это было эссе, на тему, которую даже не помнит, не сможет вспомнить даже под пытками и сывороткой правды, и можно попросить Джека собрать эти бесполезные листы, прошедшие пытку горячим картриджем принтера, ознакомиться с ними дома, чтобы перечеркнуть большую часть работ, ставя под сомнение знания некоторых студентов. Но все это будет потом, после того, как он попробует поспать хоть немного, делая щедрый подарок самому себе — несколько часов блаженного забытья. Собаки укладываются на полу вокруг дивана, негромко ворча, отвоевывая себе место потеплее и помягче, одеяло ничерта не греет, только душит своей тяжестью, но Уилл не скидывает его на пол, доверчиво теряясь в шерстяном плену, обещающем защиту от дурных снов. Проваливаясь в зыбкую темноту, он слышит храп Элли и сопение Макса, и эти звуки окончательно погружают его во тьму.
Девочка с пустыми дырами глазниц следит за ним отсутствующими глазами. Оценивает каждое движение грудной клетки, вздымающейся от шумного дыхания, и тянет свои окровавленные руки. За ней мужчина с густой бородой, крестовая отвертка с ярко-оранжевой ручкой почти достигает затылка девочки, чтобы вонзится точно в шов между затылочной и правой теменной костью. Уилл ничего не делает, только смотрит, позволяя тьме клубиться, как пару в ванной, вокруг ног, с каждой секундой опутывая все больше его тела. Фырканье слишком громкое и низкое, чтобы принадлежать его собакам, которых даже нет рядом с ним. Черная, с седыми проблесками морда виднеется сквозь стекло входной двери, хищные глаза следят, не упуская ни единого жеста, и Грэм взмахивает рукой, чтобы прогнать порядком надоевшее животное, с присутствием которого в своих снах давно смирился, но олень, не принимая такого отношения к себе, таранит стекло ветвистыми рогами. Его звон почему-то похож на удар капель по крыше машины, а опасный серебристый отсвет у порога притягивает взгляд. Уилл собирается покончить с этим прямо сейчас. На то, чтобы достать ружье и проверить, заряжено ли оно, уходит не больше минуты. Мужчина почти ласково оглаживает нагревшийся под пальцем курок. Олень ухмыляется, Грэм может поклясться, что видит это в его глазах, и отступает от порога, собираясь скрыться в лесу. Выслеживать добычу Уилл научился мастерски. Под его ногами не хрустят ветки, он ловко обходит ямы, вырытые собаками во дворе. Его жертва будто и не боится, не торопится спрятаться в густоте деревьев, и настигнуть ее — проще простого. Животное встряхивает головой, пытаясь поддеть мужчину рогами, но Грэм прижимает ствол между его глаз и спускает курок. Кровь влажно блестит на густой жесткой шерсти, и мужчина делает еще один выстрел. От ровно круглого входного отверстия расходится сетка трещин, и череп оленя раскалывается напополам. На мощной оленьей шее ухмыляющаяся голова Ганнибала, и Уилл стреляет еще раз. Лицо психиатра разлетается на куски, они с чавкающим звуком падают в грязь под ногами.
Уилл открывает глаза, и первое, что он чувствует, отвратительную влагу на щеке. Птичий надрывный крик заставляет барабанные перепонки дрожать, такое утро — одно из худших в череде его ужасных пробуждений. Белое пятно птичьих испражнений на лице определенно не делает его счастливым, как и осознание места своего нахождения. Он свернулся у выступающих из земли мощных корней дерева, перепачканный в грязи с ног до головы, эта грязь застряла в его волосах, засохла, разобрать и без того вечно спутанные кудри не представляется возможным. Он пытается разодрать их, но скорее выдернет пряди с корнем, несколько жестких волосков остаются на его пальцах. Уиллу стоит порадоваться, что живет он на самой отшибе, ближайшие соседи не менее чем в пятнадцати минутах езды по трассе, и никто из живых людей не увидит его в лесу, перепачканного мокрой землей, птичьим дерьмом, в трусах и футболке, продирающего глаза от поднимающегося солнца. Его колотит от холода, конец октября принес с собой ледяной ветер, и, скорее всего, ужасная простуда не заставит себя долго ждать. Ружье лежит рядом, и, насколько Грэм может в этом разбираться, выстрел ночью все же был сделан. Он находит след в коре одного из соседних деревьев, это не может не радовать — сложно объяснить врачам, что в порыве своего сомнамбулизма он прострелил себе какую-нибудь часть тела из охотничьего оружия. Если, конечно, будет чем объяснять, вполне возможно, что он снесет себе голову, блуждая в закоулках собственных кошмаров. Его стопы нещадно болят от впивающихся в них веток и камней, а кожа покрылась мурашками. Собаки скулят, запертые внутри дома, кидаются к нему, как только дверь распахивается, лижут его голени и опущенные руки, скулят, с легкостью улавливая настроение. Уилл справедливо решает, что может заняться собой позже, включает телевизор, чтобы отпугнуть звенящую, опутывающую его тишину, и занимается завтраком. Элли тычется мокрым носом в его колено, мужчина мягко оглаживает ее бок, наслаждаясь довольным сопением собаки. Он наполняет миски и делает себе кофе, когда его взгляд замирает на экране. Грэм знал, что вчерашняя драка попадет в прессу, но он надеялся только на газеты, а не на горячий репортаж в местных новостях. Ему хочется швырнуть телевизор в стену, но успокаивает себя тем, что у него просто нет времени, чтобы покупать новый. Звонок телефона раздается в тот же момент, когда экран гаснет, лишая его возможности наблюдать за самим собой. Уилл взял из комнаты вторую пару очков, но не может рассмотреть имя звонящего. Он просто соединяется, чтобы в следующее же мгновение поморщиться от головной боли и чужого слишком резкого голоса.
— Я, блять, не знаю, что у тебя вчера произошло, но тебе лучше перестать пить, друг.
Зеллер без устали трещит о том, что весь отдел стоит на ушах после выхода новостей, а Джек совсем не рад тому, что случилось. Уилл не лишает себя радости послать коллегу в такое далекое путешествие, что Зеллеру понадобится навигатор, чтобы туда добраться, и обещает приехать в ближайшие пару часов. Он тратит время на то, чтобы отмыться от грязи, высушить волосы старым феном, который обычно использует для сушки собак, и обработать раны на лице. Сбитые в драке костяшки пальцев все еще немного саднит, но это та боль, с которой Грэм готов мириться, она держит его в реальности, не позволяя путать ее с очередным кошмаром. Он несколько раз, как параноик, проверяет, запер ли дверь, находит ключи от автомобиля в кармане отвратительно грязного пальто, по которому умудрился пройтись испачканными ногами ранним утром, но это последнее, о чем он думает. Машина довольно урчит мотором, будто зверь, которого приласкали, и послушно выезжает на трассу до Квантико, где, Уилл уверен, он еще пострадает. В телефоне не находится ни одного звонка или сообщения от Ганнибала, и Грэм убеждает себя, что это его не сильно волнует.
В кабинете Джека пахнет отчаянием, бессилием и мерзким дешевым кофе из кофе-машины. Стопки документов, неровные, с торчащими во все стороны отчетами криминалистов и показаниями редких свидетелей, вызывают навязчивое желание встать и поправить их, сложить идеально, чтобы ни один край не выбился за созданные человеком границы. Ганнибал поправляет сложенное на коленях пальто, смахивает невидимую пыль и разглаживает несуществующие складки. Несмотря на достаточно ранний час, стрелки часов только-только перешагнули отметку в одиннадцать утра, работа в отделе кипит, словно забытая на плите вода в кастрюле, и, если позволить фантазии выбраться за грани дозволенного, можно даже услышать, как позвякивает стеклянная крышка на металле. Лектер уже успел принять одного пациента, прежде чем приехал сюда, и это изрядно измотало его чувствительное обоняние. Мариза была круглолицей статной женщиной немного за сорок, потерявшей в прошлом месяце в аварии мужа и старшую дочь. Сегодня утром она принесла в кабинет вместе с запахом умеренно-сладких французских духов горький, тошнотворный запах сигарет и долго извинялась за это, вытирая соленые слезы. Ганнибал чувствовал к ней иррациональную, несвойственную ему жалость. Конечно, после ее ухода пришлось открыть окно, чтобы проветрить кабинет, но подобное случилось впервые, так что он мог простить изломанной женщине ее слабость. Не больше одного раза, но мог. Руки сами потянулись к выглядящему неуместно среди папок с делами журналу, достаточно солидному, если верить хорошему качеству глянцевых страниц и большому тиражу, указанному на обложке. Он листал страницу за страницей, пока Джек разбирался с бумажной волокитой и молодыми агентами, ничего не понимающими в отчетах, и пальцы остановились на одном из гладких листов. Его привлекла фотография, слишком знакомая и абсурдная для такого издания, а после и заголовок. «Эскорт-услуги для элиты: сколько придется отдать за федерального агента». Ганнибал чуть не задохнулся от возмущения. Статья вышла через двенадцать часов после происшествия и не могла нести ничего, кроме разрушения. Он бегло ознакомился с текстом, больше соответствующим Фредди Лаундс, чем изданию вроде этого. Грязные заявления Маурицио, что Уилл практически предложил себя, что драка была вызвана отказом. Предположения о стоимости услуг, предоставляемых ФБР для таких заведений. Обвинение бюро в прикрытии эскорт-салонов. Определенно, у Кроуфорда появилось куда больше забот, чем было до сегодняшнего звонка будильника. Запах защекотал нос, и мужчине пришлось отложить журнал в сторону. Уилл выглядел отвратительно. Его лицо по цвету напоминало спелую сливу размером с голову, а глаза были уставшими и покрасневшими, будто он снова страдал от проблем со сном. Джек еще раз кивнул, словно забыл, что уже здоровался, и грузно упал в свое кресло, надавливая пальцами на виски. Весь его вид говорил о том, что со статьей он тоже успел познакомиться, и теперь ему придется разгребать последствия несдержанности Грэма и глупости Валастро. Но своего истинного состояния мужчина не выдал, не решаясь показывать творение бездарного журналиста и без того измученному Уиллу. Подтолкнул своим гостям две разные папки с документами, взгляд его был почти умоляющим.
— Доктор Лектер, думаю, нам пригодится взгляд о стороны на это дело. Мои агенты уже порядком устали смотреть на фотографии и не видеть там ничего. Я буду очень признателен, если Вы ознакомитесь и вынесите свой вердикт, — Джек потянулся к полупустому стакану остывшего мерзкого кофе. Он долго смотрел перед собой, скользил сонным взглядом по блестящей обложке журнала, прежде чем решился озвучить свои мысли. — А тебе стоит взять отгулы. Ну, пока твое лицо не придет в порядок. Не стоит показываться студентам в таком виде, да и шумиха, которая поднялась, только помешает расследованию. Думаю, трех недель будет достаточно, чтобы ты пришел в себя и снова смог работать.
Уилл сжимается, словно от удара. Ганнибал может видеть его чересчур напряженные плечи, сжатые губы и озлобленный звериный взгляд, снимающий плотный покров, скрывающий тьму. Мужчина забирает предназначенные ему папки, стопку белых листов с эссе, которое студенты должны были сдать ему, кажется, тема касалась одного из недавних раскрытых убийств, но он не уверен в собственной памяти. Он кидает Джеку приторно-вежливую, скользкую благодарность за заботу, и Кроуфорд делает вид, что не замечает саркастичного оттенка в этих словах. Лектер пожимает плечами, не собираясь делиться своими мыслями о поведении своего, без преувеличения, странного пациента, подхватывает бумаги, одним взглядом прося разрешения забрать ненужный журнал, и торопится вслед за Грэмом, твердо и уверено следующего к блестящим дверям лифта.
Дорога от лифта до кабинета казалась невыносимо долгой, обратно — невообразимо трудной, словно он шел по раскаленной лаве. Пока шел туда, Уилл слышал четыре недопустимо унизительных голоса, назвавших его голубоглазкой, и пять приглашений сходить вечером выпить кофе. Он показал средний палец трижды, борясь с желанием достать ствол и выпустить всю обойму в несостоявшихся шутников. У него была еще одна с собой, он мог бы устроить здесь настоящую бойню, расстрелять даже Джека, оставив последнюю пулю для Ганнибала. Сейчас он с трудом игнорировал срывающиеся с чужих губ смешки, явно адресованные ему и мужчине, что шел за ним попятам, давя на плечи своим непоколебимым спокойствием. Но в лифте эти мысли словно стерлись, оставляя опустошенность и жалкую беспомощность. Уилл стыдился этого. Лектер не произнес ни слова, словно щадя и без того измотанное сознание мужчины, бегло просмотрел первую страницу в папке, возвращаясь мыслями к журнальной статье. Тираж будет раскуплен за секунды, когда о вчерашнем происшествии на приеме у Валастро станет известно, и тогда он не сможет никак защитить Уилла от слухов, которыми наполнятся два штата. На стоянке между ними висело все то же неловкое молчание, пока Ганнибал не решил его нарушить, решив, что закинутые на заднее сиденье документы — отличная возможность.
— Снова кошмары? — он больше констатирует, чем спрашивает, но позволяет вопросительной интонации скользнуть в его фразу, оставляя Грэму иллюзию контроля происходящего.
Мужчина кивает, предпочитая не оформлять свою боль в слова. Какой в этом смысл, если его психиатр все равно знает. Уилл открывает дверь, но садиться не спешит, неотрывно глядя на папку в руках Ганнибала, не зная, куда деть взгляд. Поднять глаза на него он все равно не решается, зрительный контакт сейчас будет слишком неловким, будто он действительно безродная дворняга, просящая у сильного хозяина защиты.
— Твой сеанс сегодня. Можешь приехать, мы обсудим это.
Грэм предпочитает снова кивнуть, чем полноценно ответить. Ганнибал оставляет ему возможность выбрать, что обсуждать — кошмары или случившееся вчера, и это такой широкий жест, что тошно. Вольво неспешно трогается с места, собаки будут невообразимо рады, что хозяин проведет с ними время. Лектер провожает отъехавшую машину долгим, нечитаемым взглядом и идет к своей. Ему нужно успеть добраться до офиса раньше, чем приедет клиент, а в идеале было бы отлично еще просмотреть информацию о журналисте, посмевшем выпустить статью. Разговор с ним будет не слишком долгим.
Ганнибал ждет его. Точно знает, что Уилл приедет, даже с опозданием, но диким зверем войдет в двери его кабинета, неуверенно приветствуя своего терапевта. Последний клиент, надоедливый и прилипчивый, страдал не только от собственных демонов, но и от переноса, ассоциируя врача со своим отцом, и Лектер несколько раз бросал тоскливый взгляд на лежащий рядом с несколькими рисунками скальпель, думая, поймет ли мистер Фрэнни, что умирает. Из него получилось бы отличное рагу, приправленное прованскими травами и поданное сразу после артишоков вместе с Грэм’с Тони. Уилл бы оценил тонкий вкус сладкого португальского вина. Желанный гость все же появился, он выглядел изможденным и уставшим, рухнул в кресло, откидываясь на его спинку, словно ища в ней опору. Их разговор был слишком отвлеченным, на околофилософские темы и нынешнее дело Джека, танцевал на самом острие, распарывая в кровь ноги. Уилл не сказал ни слова о своих кошмарах, будто стыдился того, что увидел, и его отчаяние уже можно было ощутить на кончике языка, болезненно острое и кислое, как дешевое пойло в сомнительных барах.
— Есть ли что-то, что дарит Вам спокойствие, Уилл? — Ганнибал задавал этот вопрос бессчетное количество раз, зная, что ответ не изменится ни на йоту. Грэм слишком боялся покинуть свою скорлупу, скрывавшую его ото всех.
— Вы же знаете, доктор Лектер, — его голос был привычно мягок, хоть и приправлен щедрой порцией язвительного недовольства. — Рыбалка успокаивает меня, как и все остальные мои скучные занятия. Так что именно этому я и собираюсь посвятить все три недели, на которые Джек меня отстранил.
Ганнибал не сдержал смешок. Предсказуемый ответ развеселил его, и ему до безумия хотелось вывести мужчину из зоны комфорта. Смотреть, как Уилл падает, лишенный привычной выстроенной защиты, было наслаждением. Он собирался предложить ему вино, быть может, то самое, португальское, но идея быстро ускользнула, не найдя выхода.
— Может, есть кто-то, кто делает Вашу жизнь более стабильной? Такая формулировка устроит Вас?
— Конечно, мои собаки. Это Вы и так знаете, — внезапно Грэм хмыкнул, развеселившись сложившимся разговором. Словно решил сам подойти к краю своих границ. — И Алана. Она чудесная женщина, ее компания удовлетворяет меня.
Ганнибал никак не выказал своего недовольства. Не показал, что игра слов задела его самолюбие, не произнес ни слова, опровергающего разрушительную силу влияния Аланы Блум. Он снова вручит Уиллу обманчиво крепкие путы контроля, разорвать которые было секундным делом. Лектер откинулся на спинку кресла, повторяя позу пациента напротив. Он умел разграничивать работу и личный интерес, хотя сейчас граница была слишком тонкой, почти незаметной, и пересечь ее становилось все легче.
— Тогда, возможно, Вам стоит встретиться с ней, Уилл? Вам не помешает общение с такой женщиной, как Алана, — он позволяет остаться двусмысленности в своей интонации, чтобы мужчина додумал сам и выбрал подходящую ему трактовку. — Если Вы чувствуете себя с ней комфортно, то не отказывайте в желании общаться с ней.
Грэм ничего не ответил. Лишь сдержанно попрощался, пытаясь не показать своего искривленного злой ухмылкой лица. Он так старательно скрывал свои эмоции, будто собирался посоперничать в этом с Лектером. Когда дверь за ним закрылась, Ганнибал все же открыл бутылку Грэм’с Тони. Теперь он думал, что теряет контроль, который так жестко держал в своих руках с тех пор, как Уилл впервые оказался на пороге его кабинета, потерянный, раздавленный, ненужный самому себе. Присутствие доктора Блум выводило игру из заданных рамок. Внезапное осознание, что эксперимент, проводимый над бесценным, безграничным разумом агента Грэма, теряет свою изначальную цель, оказалось громче рухнувших башен-близнецов. Ганнибал закрыл глаза, наслаждаясь запахом вина, легко представил, как его левая рука легла бы на затылок Аланы, портя всегда идеально уложенные волосы, чуть надавила бы вперед, пока пальцы правой обхватили бы подбородок, толкая его на себя и вверх. Он смог даже услышать хруст ломающихся позвонков, почувствовал на собственных руках тяжесть обмякшего тела. Уилл бы насладился вкусом говядины Веллингтон, сделанной из Аланы Блум. Лектер подумал о том журналисте, распустившем свой грязный язык. Для него тоже найдется достойное место на его кухне. Предаваться рефлексии и тем чувствам, что вызвало имя женщины, будучи произнесенной Грэмом, Ганнибал не стал. Об этом он подумает позже, когда немыслимая темная ярость перестанет заливать его изнутри.
Одиночество на отшибе не сводило с ума. Утро могло начинаться в любое время, которое позволяли его кошмары, ставшие еще более темными и густыми, словно расплавленное олово. Ему снились жертвы последнего дела, все эти девушки, изувеченные, с изуродованными лицами и телами, он чувствовал такую власть над их бесполезными тушами, слышал цокот бродившего за его спиной оленя, подталкивающего своим носом под локоть, приглашающего повторить это еще раз, вонзить острый нож под ребра, вырывая куски плоти. Уилл просыпался разбитым, тер сухие глаза до красноты, не желал надевать очки, чтобы не видеть окружающих его предметов. Было легче, когда они превращались в размытые пятна, создавали вокруг него мягкую дымку, словно плотный кокон, не выпускающий его во внешний мир. Собаки ходили за ним попятам первые несколько дней вынужденного отпуска, словно не веря в то, что к хозяину можно подойти в любой момент, и он не откажет, потреплет по сытому боку или между ушей. Грэм погряз в обычной работе, иногда, когда сны разламывали его голову, вставал еще до рассвета, пил горький кофе, собирал снасти и проводил несколько часов, позволяя холоду октябрьской воды пробираться под его кожу, застужая раны, нанесенные проклятым даром. Он занимался своей машиной, под капотом что-то отвратительно тихо гудело, заглохнуть на пустынной части трассы до Квантико или Балтимора не хотелось. Копался в металлических внутренностях с техничностью бывалого хирурга, наслаждался шорохом опадающей листвы и резкими вскриками оставшихся зимовать птиц, громким собачьим лаем. Злость по отношению к Джеку отступила, Уилл знал, что мужчина делал это из лучших побуждений, хотя, он был уверен, все действия Кроуфорда были направлены на то, чтобы не навредить делу и отделу, а не самому Грэму. Слова Ганнибала всплывали в голове с наступлением кромешной темноты, забиравшейся сквозь закрытые окна, заполнявшей каждый угол его дома. Не знал, что злило в, определенно, резком и продуманном комментарии врача о его отношениях с Аланой, но отвратительный серый слизняк подтачивал изнутри, снова и снова заставляя встречаться со своими страхами, так и не похороненными под обыденными проблемами. Дворняга, которой кичится Лектер, начала осознавать свое место, свою роль во всех театральных постановках уважаемого доктора. Звонок Алане был осмысленным и взвешенным. Женщина не была слишком удивлена его приглашением и обещала быть в этот же вечер. Уилл со стоном осмотрел гостиную, выполнявшей роль как спальни, так и кабинета. Он убрал разложенные по полу документы по делу, аккуратно складывая их обратно в папку и заталкивая подальше, чтобы не мозолили глаза, избавился от следов изготовления мушек и грязной чашки с подсохшей кофейной пенкой на стенках. К приезду особенно желанной после двух недель изоляции гостьи мужчина подготовился изо всех сил. Его синяки почти сошли, большая их часть пожелтела, некоторые сошли, а раны вокруг глаз затянулись, оставляя лишь небольшую, почти незаметную припухлость. Собаки встретили Алану, виляя хвостами, тыкались в ее руки, надеясь найти спрятанное угощение. Женщина засмеялась, потрепала каждого из псов и поспешила войти в дом, чтобы снова начавшийся дождь не замочил ее пальто и сапоги. Уилл был учтив, Ганнибал бы обязательно похвалил его за это. Принял тяжелую верхнюю одежду, пропустил Блум перед собой, и она тут же опустилась на край его, наконец-то, собранного за две недели дивана, доставая из большого фирменного пакета одного из ближайших к дому супермаркетов стеклянные бутылки с пивом. Алана была прекрасной собеседницей. Они не касались работы, ловко обходили острые темы, и Грэм был благодарен, что она ни разу не упомянула о том скандале. Он знал, эта история бросила тень на весь отдел, и вспоминать об этом не хотелось, обсуждать тем более. Уилл придвигается осознанно, стирает между ними расстояние медленными движениями, пока их колени не соприкасаются, а его подрагивающие пальцы не переплетаются с тонкими пальцами Аланы. Она улыбается, глядя на него, такая открытая и обманчиво доверчивая, позволяет трогать себя, ходя по обрывистому краю дружбы, но отталкивает, когда Уилл тянется за поцелуем. Блум не груба, она останавливает его сдержанной улыбкой, разрывает их спутанные пальцы и отсаживается дальше, позволяя воздуху колыхаться между ними. Женщина глубоко вдыхает, будто подбирает слова, осторожные, но от этого не менее колкие.
— Не надо, Уилл, — он сверлит тяжелым взглядом макушку одного из своих псов, будто пытается найти утешение в мягкой коричневой шерсти. — Ты отличный друг, я очень дорожу нашими отношениями. Давай не будем ничего портить.
Грэм хочет что-то сказать, как-то оправдать свои действия, словно ребенок, но слова не находятся, в голове плывет аморфная пустота, вытесняющая его мозг. Он видит первого слизняка, падающего на его колени. Алана поднимается и поправляет строгую юбку-карандаш, смахивая с нее налипшую шерсть. На темно-синей ткани она слишком заметна.
— Думаю, мне лучше уехать. Тебе сейчас нелегко, и я хочу тебя поддержать, но не так. Ты, правда, очень хороший друг, просто замечательный.
Блум не просит ее провожать. Мягко прикрывает входную дверь, Уилл может расслышать, как смешивается цокот ее каблуков по асфальту с шумом усилившегося дождя. Он сгружает в ведро пустые стеклянные бутылки, коробки от китайской еды и валится прямо на пол, позволяя собакам облепить себя. Они устраиваются рядом, огрызаются друг на друга, отвоевывая теплое удобное местечко, Грэм запускает руку в шелковистую шерсть Уинстона. Под закрытыми веками черная дыра, он почти ослеп, хотя и не стремится видеть сейчас ничего. Если до этого его беспокоило отношение посторонних людей к нему, отношение Лектера, чуть ли не вслух заявлявшего всем своим поведением, что Уилл — очаровательная растрепанная игрушка, с которой не хочется расставаться даже на серьезных приемах, то слова Аланы окончательно разбили его сердце. Ничто не могло уязвить еще больше, чем заявление одной из самых красивых женщин, которую знал, что он совершенно не интересен ей как мужчина. Его самолюбие было растоптано, раскололось под острыми каблуками модных сапог, и теперь резало кожу, прорывало ее, выставляя на обозрение мышцы и всю ту тьму, которой было наполнено его тело. Снова вернулись отложенные в дальний угол переживания о собственной значимости, о своей роли в жизни окружающих. Бастер заворчал, когда рука мужчины задела его голову, Грэм тут же потрепал его между ушей, извиняясь, и снова закрыл глаза. Сон пришел к нему внезапно. Просто накрыл его, опуская в жаркое пекло кошмаров, заставляя ноющую кожу покрываться холодным потом.
Встреча с Аланой окончательно растоптала его. Уилл занимался делами, словно отсутствуя в этом мире, раздумывал о случившемся и переставал воспринимать себя целостной личностью. Словно этот разговор разделил его жизнь на две части — ту, в которой он был вполне себе успешным человеком, федеральным агентом и преподавателем, и нынешнюю, где он чувствовал себя беспомощным и потерянным, как маленький ребенок в темном лесу. Рыбалка больше не приносила былого удовлетворения, в плеске волн и шуме листвы было легко снова провалиться в отголоски своих кошмаров, разглядеть среди деревьев олений силуэт, поджидающий, когда он потеряет бдительность, чтобы снова забрать себе его сознание. Он выпускал собак утром и вечером, иногда и днем, пытался забыться в играх с ними, но бросал подобранные палки вяло и неохотно, будто каждое движение причиняло ему ощутимую боль. Уилл нашел под диваном два изрядно погрызенных, но еще относительно целых мяча, которые вызвали у его псов неподдельное счастье, они пытались отнимать игрушки, рычали, выхватывая мячики из рук, оставляя на пальцах синяки от зубов. Грэм посчитал, что лучшее, что он может сделать, так это заняться работой. Он снова просматривал материалы по делу, Джек несколько раз звонил за эти две недели, сообщить, что они так и не сдвинулись с мертвой точки, у них даже не было адекватного списка подозреваемых. Отредактировал несколько лекций для студентов, он возвращался к преподаванию в конце следующей недели и нашел в своих записях несколько существенных ошибок, что обычно было несвойственно ему. Уилл даже начал работать с материалами для новой статьи, но, устав от слишком большого объема информации, окончательно забившего его больную голову, сделал кофе и занялся просмотром недавних новостей. Как бы то ни было, он все еще был агентом, и стоило быть в курсе происходящих в мире событий. Первые четыре статьи были скучны, даже мисс Лаундс не смогла привлечь его внимание, но вот фотографии, коими щедро была приправлена пятая новость, приковали его взгляд к экрану планшета намертво. Он видел Ганнибала, по обыкновению элегантно одетого, в хорошо сидящем бордовом костюме, а рядом с ним Беделию. Ее насыщенно-фиолетовое платье идеально облегало стройную фигуру, а блеск золотых украшений не смогли скрыть даже вспышки камер. Рука Ганнибала по-хозяйски покоилась на талии женщины, и Уилл не смог сдержать отчаянного стона. Он помнил ощущение горячей ладони, ее жар ощущался даже сквозь плотную ткань пиджака и рубашки, и бок обожгло в ту же секунду, как мужчина вспомнил об этом. Видеть на своем месте доктора Дю Морье оказалось странно больно. Тошнота и головокружение вернулись быстро, прочно обосновавшись в его голове, и пришлось снова встать за аспирином. Уилл еще долго смотрел на эти снимки невидящим взглядом, игнорировал крутящихся у ног собак, жалобно скулящих и голодных. Когда он очнулся от забытья, то на улице уже стемнело, а дождь давно перестал затапливать округу. Мужчина открыл дверь, и вся свора тут же ринулась наружу, разбегаясь в разные стороны. Грэм сделал еще один кофе, выпил его одним глотком, обжигая язык и глотку, и пришел к единственному верному решению. Он не был идиотом и не видел причин разыгрывать из себя поруганную невинность. Собираясь спешно, он сгреб все бумаги с пола в одну кучу, решая разобраться с ними позже, когда вернется, а может и завтра. Собаки были недовольны столь короткой прогулкой, но послушно вернулись в дом, тут же направляясь на кухню. Они толкались, подбираясь к мискам, Уилл посмотрел на них с необъяснимой тоской. Только они всегда ждали его из долгих поездок и после тяжелого дня, стоило снова вернуться к этому, не впуская посторонних людей в свою жизнь. Машина плавно тронулась с места, запах в салоне был знакомым и привычным. Фонари вдоль дороги отбрасывали свет размазанными пятнами, и это было уютно.
На пороге дома Беделии он оказался, когда стрелка его наручных часов плавно пересекла отметку в девять вечера. Время для посещения было неуместным, женщина вполне могла отказать ему, выставить вон, и была бы права. Сейчас идея разговора не казалась такой же хорошей, как и два часа назад, но Уилл уже преодолел пятьдесят с лишним миль, чтобы расставить все по своим местам, отступать было глупо и по-детски. Он принял решение поговорить, собирался идти до конца. Мягко вдавив кнопку дверного звонка, мужчина не слишком-то и ждал, что ему откроют, Беделия вполне могла уже лечь спать, кто знает, какие пациенты были у нее сегодня, и насколько они вымотали ее. Но дверь открылась, пусть с некоторым запозданием, Уилл растеряно смотрел на стоящую перед ним женщину. Несмотря на поздний час, Беделия выглядела, как и обычно, восхитительно. Ее темные брюки из мягкой ткани и шелковая рубашка немного замялись, а на нижнем веке размазалась осыпавшаяся тушь. Грэм замялся, не зная, с чего начать, но Беделия неспешно отсалютовала ему наполовину заполненным вином бокалом и поправила растрепавшиеся волосы.
— Доктор Дю Морье, простите за столь поздний визит, — он склонил голову, отвел взгляд, рассматривая лаковые носки туфель женщины. — Надеюсь, я не помешал Вам?
Она послала ему абсолютно лектеровскую снисходительную улыбку, расправила замявшийся воротник рубашки и пригласила войти.
— Я, конечно, не Ваш врач, мистер Грэм, но лучше будет поговорить в доме. Вы же не посмотреть на меня приехали, — она послала ему еще одну усмешку, чуть шире приоткрывая дверь.
Уилл спрятал руки в карманах пальто, мотнул головой и перекатился с носков на пятки. Даже находиться рядом с Беделией было трудно, словно воздуха в легких резко перестало хватать. Он смотрел на ее, безусловно, красивую ладонь, сжимавшую холодную дверную ручку, мурашки, покрывшие мягкую кожу. Он мог понять, что Ганнибал нашел в этой женщине.
— Я не займу Вас надолго, всего несколько минут, — Уилл выдохнул почти болезненно, горло изнутри царапнули острые звериные когти. — Я и так заявился в такое время, Вы, должно быть, заняты своими делами.
— Мистер Грэм, даже если разговор будет коротким, мне бы не хотелось стоять на ветру. Так что будьте любезны, войдите в дом. Если захотите, мы поговорим около двери, но я предпочту находиться внутри.
В ее голосе скользнули стальные ноты, так не сочетавшиеся с образом утонченной женщины, и Уилл решил не спорить. Она еще смотрела на него, когда закрывалась дверь, Грэм не смог остаться стоять на пороге. Его пальто заняло свое место на вешалке, Беделия уже опустилась в мягкое кресло в просторной гостиной, ожидая его. Она хотела предложить ему выпить, но в какой-то момент передумала, продолжая рассматривать мальчишку, заключенного в тело взрослого мужчины. Ганнибал слишком часто говорил о нем, чтобы Беделия могла сделать свои определенные выводы об этом человеке. Часть этих выводов была сочувственно-пугающей. Уилл долго мялся, прежде чем сесть напротив и сцепить пальцы в замок. Головная боль усилилась, совершенно не располагая к разговору, но он действительно собирался сказать все за несколько минут и вернуться в Вулф Трап до полуночи. Возможно, по дороге домой он заедет в один из круглосуточных супермаркетов, купит виски, желательно не меньше четырех бутылок, и посвятит оставшиеся до его возвращения к работе дни зализыванию новых, слишком глубоких шрамов. Беделия покрутила в ладони опустевший бокал, профессиональная этика не позволяла ей давить, тем более на чужого пациента, особенно когда она не знала, чем вызван этот неожиданный поздний визит. Грэм, наконец, собрался с мыслями. Вспомнил все, что планировал произнести, разгладил джинсы на колене, кидая скользящий взгляд по фигуре женщины. Он снова вздохнул, когти впились в его горло с еще большей силой, голос казался чужим.
— Я просто хотел сказать, что не буду мешаться, — Беделия смотрела на него непонимающе, ожидая подробностей. — Вы — отличная пара для Ганнибала, так что мне показалось, будет хорошо, если я сообщу, что не встану между вами и не буду на него претендовать.
Женщина рассмеялась. Громко, запрокинув голову, обнажив беззащитную шею. На секунду Уиллу захотелось обхватить эту шею ладонями и давить, давить, до тех пор, пока Беделия не забьется под ним, лишенная живительного воздуха, пока не перестанет хрипеть. Он не мог и предположить, что она поднимет его на смех. Возможно, Дю Морье была слишком пьяна, чтобы отдавать себе отчет в своих действиях. Но, стоило отдать ей должное, она быстро взяла себя в руки и посмотрела на мужчину пристально, почти хищно, почти как Лектер.
— Это, конечно, очень благородно с Вашей стороны, мистер Грэм, — она встала, чтобы взять бутылку и снова наполнить свой бокал. — Приехать ко мне, говорить об этом. Ваше воспитание не может оставить меня равнодушной. Но сама мысль о том, что между мной и Ганнибалом что-то есть, абсурдна и смешна. Если это из-за недавнего приема, то он лишь попросил меня составить ему компанию на тот вечер. Хозяин приема — знатный ревнивец, присутствие одинокого мужчины могло спровоцировать неприятную ситуацию. Так что не вижу не единой причины серьезно считать, что нас с доктором Лектером могут связывать какие-либо другие отношения, кроме деловых.
Уилл вскинулся, но тут же вернулся в прежнее положение. Он чувствовал себя уязвимым, слишком открытым, и Беделия могла читать его, как открытую книгу. Раньше он так чувствовал себя только на сеансах терапии. Мужчина дернул плечами, словно ему было холодно, и снова попытался расставить все точки над и. Ситуация приобретала странный оттенок кислого нервоза.
— Доктор Дю Морье, я видел вас обоих в тот вечер, о котором, я уверен, уже знает весь Мэриленд. И Вирджиния в придачу. Я точно помню Ваше синее платье, если посмотрю на содержимое шкафа, то безошибочно укажу на нужную вещь. Вы танцевали с ним, когда все это произошло. Не надо убеждать меня, что ничего не происходит, — Уилл почувствовал, как тело охватила дрожь. Неуместная и жалкая. Он выглядел жалко.
Беделия наклонилась вперед, будто пыталась заглянуть в его лицо, резко поднялась, исчезла на несколько минут, а после вернулась с граненым бокалом виски. Она грубо впихнула его в ладони мужчины, и под внимательным взглядом пришлось сделать несколько глотков. Глотку обожгло, от иллюзорных когтей стало больно.
— Вы говорили с доктором Лектером об этом? О Ваших галлюцинациях в тот день, если быть точнее. Мистер Грэм, могу Вас заверить, в моем гардеробе нет подобного платья, оно бы убило мой цвет лица. И на том приеме меня не было. Я получила приглашение от господина Валастро, но прийти не смогла — мой последний пациент в тот день разгромил кабинет, и я провела весь вечер за уборкой, — мужчина все же осмелился посмотреть на нее, хотя задержать взгляд дольше, чем на секунду, на красивом лице не смог, предпочитая разглядывать подлокотник кресла. Внезапно рисунок обивки показался ему чрезвычайно занятным. — Уилл, могу я обращаться к Вам так? Послушайте меня, Уилл. Скажу, не как врач, а как Ваш друг и союзник. Ганнибал — охотник. Цель всего его существования — ломать людей и разрушать их жизни. Ему нравится смотреть, как его жертва корчится в муках, как истекает кровью, а он этому причина. Уилл, он уничтожит Вас, как уничтожает все на своем пути. Я знаю его давно, поверьте мне на слово, такой человек, как Ганнибал не способен на романтическую привязанность к людям. Вы вызываете у него интерес, но не тот, который вообразили себе. Остановитесь, пока не поздно. Если Ваш инстинкт самосохранения не уничтожила работа в Бюро, то Вы услышите меня и закончите эту связь.
Уилл со стуком поставил тяжелый бокал на стол. Он загрохотал, словно раскат грома, кресло сдвинулось, когда мужчина встал. Беделия лезла не в свое дело, и это выводило его из себя. Он торопливо направился к двери, неаккуратно всунул руки в рукава пальто. Женщина стояла за его спиной, сложив руки на груди, и тяжелым взглядом прожигала его затылок.
— Спасибо, что согласились поговорить, доктор Дю Морье, — Грэм так и не повернулся, не желая смотреть на нее. Задушить ее с каждой секундой хотелось все сильнее. — Для женщины, незаинтересованной в Ганнибале, Вы очень рьяно отговариваете меня от отношений с ним. И думаю, не так уж хорошо Вы его знаете, тем более не знаете меня. Я не Ваш друг, не Ваш пациент. Не суйте свой нос, куда не следует, я вполне в состоянии разобраться самостоятельно, не нуждаюсь в Ваших советах. Запомните, Беделия, Вы не знаете его так, как я, и Ваши нападки выглядят как жалкие потуги ревности и соперничества. Прошу простить, что нарушил планы на вечер, более я Вас не потревожу.
Он хлопнул дверью, истерично и слишком по-женски, но на размышления об этом не было ни сил, ни желания. В машине мужчина пристегнулся, но трогаться с места не решился, давая себе время успокоиться и взять себя в руки. Разговор с Беделией действительно вывел его из равновесия. Она ничего не знала, не имела права говорить все эти вещи. Лектер впустил его, Уилла, в свою жизнь, позволил видеть себя заспанным и небритым по утрам, позволил стоять рядом на кухне, оказывая посильную помощь в приготовлении ужина. Не Беделии, ему. Но что-то в словах женщины показалось ему цепляющим. Он чувствовал ее уверенность в том, что она произносила, когти разорвали его глотку и добирались до гортани. Грэм опустил стекло, позволяя холодному ветру позднего вечера обдувать его лицо, остужая разгоряченную голову. Сейчас ему действительно стоило вернуться домой, чтобы обдумать все.
На осознание произошедшего понадобилось два дня. Под капотом машины что-то снова гудело, и Уилл снова копался в металлических внутренностях, пытаясь понять причину. Всего неделю назад все было в порядке, наверное, ему стоит отогнать авто в сервис, но хотелось сделать это своими руками. Он уже начал работу, если не закончит сам, то чертов гештальт, о котором твердила добрая половина прочитанных им книг по психологии, не завершится и принесет еще больше кошмаров. Так что Уилл продолжал ковыряться с утра до ночи все эти два дня, пока не устранил проблему. Когда он закончил, то удивился, как мог проглядеть такую пустяковую поломку. Уинстон ходил за ним, словно привязанный, будто чувствовал надлом внутри хозяина, клал голову на колени, требовательно скуля, и вытаскивал из-под дивана закатившиеся мячи. Грэм был благодарен псу за эту ласку. На третий день после разговора с Беделией, он нашел в себе силы подняться с постели, привести себя в порядок и отправиться в Квантико, перед этим методично собирая и сортируя все свои бумаги. Джек настиг его уже в аудитории, за двадцать минут до начала лекции, когда почти все места были заняты. Кроуфорд критично осмотрел его лицо, синяки уже сошли, разбитая губа зажила, хотя состояние мужчины было таким же нестабильным, как и раньше. Джек на это больше не обращал внимания. Уилл поделился с ним своими наработками по делу, он посвятил этому две недели, и, кажется, начальник остался доволен проделанной работой. Он пообещал собрать отдел позже, чтобы обсудить эти заметки, и оставил Грэма на растерзание откровенно соскучившихся по своему преподавателю студентов. Он провел две лекции, задерживаясь после каждой, чтобы ответить на возникшие вопросы, прятал взгляд, когда Дженнифер заискивающе улыбалась, протягивая свое эссе на проверку. Ему хотелось посмотреть на себя ее глазами, сравнить восприятие себя этой девушкой и самим собой. Видит ли она его вечно встрепанные волосы, уставшие глаза, залегшие под ними тени. Вывод напрашивался грустный — вряд ли он действительно мог понравится столь молодой студентке, так что списал это на типичную влюбленность в преподавателя, которая преследовала каждого студента в жизни. Ему самому нравилась миссис Питерсон, к которой он ходил на дополнительные занятия на первом курсе. Домой он вернулся вымотанным и уставшим, собаки ткнулись в руки холодными носами, махали хвостами, изо всех своих собачьих сил показывая, как они соскучились по нему. Ужин был безвкусным, кофе отвратительно горчил на языке. Уилл посмотрел на молчащий телефон. Порыв возник внезапно. Он просто встал с дивана, поднялся на второй этаж и придирчиво окинул взглядом содержимое шкафа. Ему не потребовалось много времени, чтобы выбрать одежду — простой синей рубашки и темных джинсов было достаточно, чтобы он чувствовал себя комфортно. В какой-то момент Грэм потрогал свой подбородок, раздумывая, стоит ли ему побриться, но отказался от этой идеи. Щетина была его броней, той частью внешности, которая позволяла прятать глубоко свои кошмары. Он задержался в душе не больше чем на полчаса, убедился, что действительно наполнил собачьи миски едой, а это не произошло в его фантазии, схватил ключи от машины и поспешил убраться из дома, пока порыв не ослаб.
Чувство дежавю посетило его в ту же секунду, когда Уилл встал перед тяжелой дверью особняка, занося ладонь над кнопкой звонка. Три дня назад он стоял перед домом Беделии, а что он собирается делать сейчас, оставалось жуткой тайной, подернутой пеленой тьмы. Грэм обернулся, почудившаяся оленья тень оказалась лишь игрой листвы под натиском ветра, и почти полностью растерял свою решимость. Усилием воли он заставил себя обозначить свое присутствие, кнопка звонка жгла подушечки пальцев. Он не знал, что делает здесь. Лектера могло не оказаться дома, у него могли быть гости или, об этом было ужасно думать, свидание, но надежда, словно тлеющий уголек, сияла в темноте. Мужчина уже собирался развернуться и поехать домой, у него мог сложиться неплохой вечер в компании виски и материалов для статьи, время-то всего чуть за семь, но дверь перед ним распахнулась. Ганнибал несколько раз моргнул, словно пытаясь прогнать наваждение.
— Уилл? — вопросительная интонация была попыткой убедиться, что сам психиатр не начал страдать галлюцинациями. — Не ожидал увидеть тебя.
Грэм зябко поежился. Он не удосужился надеть пальто, оно висело на его руке, и кожа покрылась мурашками, они вызывали ощутимую боль.
— Я не помешал? Если ты занят, могу уехать.
Уилл потупил взгляд. Сейчас он не мог смотреть на Ганнибала, будто боялся, что тот оттолкнет его, прогонит, подтверждая слова Беделии. Но мужчина галантно распахнул дверь шире и, стоило Грэму войти, забрал его пальто. Уилл неспешно прошел в гостиную, разглядывая знакомые картины на стенах, тяжелую мебель. Лектер пригласил его в столовую, удалился, чтобы накрыть ужин еще на одного человека. Тарелки и приборы появлялись словно из ниоткуда, вырастали между странным оформлением стола — букет засушенных роз, перевязанный черной кружевной тесьмой шириной в три пальца. Выглядело мрачно и удручающе, как тени из его пугающих снов. Тарелки были простыми, белые с золотой каймой абстракции в лучших традициях Кандинского. Уилл заметно поднаторел в вопросах искусства с тех пор, как сблизился с Ганнибалом. Тишина давила на виски, царапала изнутри кости, Грэм тоскливо посмотрел на предложенный ужин.
— Это телячья печень с жареной полентой и инжирной заправкой, — молодая медсестра в стоматологической клинике была непозволительно груба с ним четыре месяца назад, так что хорошо подходила на роль телятины. — Главный секрет в том, чтобы перед подачей печень постояла минут пять и окончательно подошла. И инжир должен быть свежим.
Уилл кивнул. Так начинался каждый ужин, и мужчина был благодарен Лектеру за то, что тот и в этот раз не отступил от традиции. Печень была удивительно нежной, почти растекалась на языке, а теплый инжир обволакивал рот. Грэм уже забыл, насколько прекрасен был вкус всего, что готовил Ганнибал. Несколько минут застоявшаяся тишина нарушалась только скрипом столовых приборов по фарфору тарелок, тихим звоном, с которым горлышко винной бутылки коснулось края тонкого стекла бокалов. Уилл хотел отказаться, но от одного бокала ничего не случится, а если разговор не сложится, то он вполне сможет добраться домой самостоятельно. Ганнибал ждал. Не давил, не задавал наводящих вопросов и не интересовался обыденными мелочами. Проявлял свой чертов психологический этикет даже за собственным столом. Тарелки оставались заполнены наполовину, от этой атмосферы кусок перестал лезть в горло. Грэм внимательно следил за движущимися под кожей мышцами на предплечьях мужчины, рукава его рубашки были закатаны до локтя. Уилл подцепил еще кусочек печени, уставился на него, словно на нанизанную на зубцы вилки мышь, и после перевел взгляд на слишком сосредоточенного Ганнибала.
— Нам нужно поговорить, — Лектер кивнул, и вино в его бокале огладило стекло. — Но разве ты бы не связался со мной, если бы я не объявился на твоем пороге?
Мужчина ухмыльнулся, уголки губ дернулись вверх. Слишком хищно.
— Я собирался наведаться к тебе на выходных, если бы ты не приехал, — Ганнибал, видимо, решил сразу расставить все по местам. — Нам обоим нужно было время, чтобы обдумать произошедшее, трех недель, наверное, достаточно. Тем более сегодня уже девятое, и мне хотелось бы прояснить всю ситуацию до твоего дня рождения.
Уилл покачал головой, принимая такой ответ. Ему действительно нужно было успокоиться, но сейчас он чувствовал себя обиженной пятнадцатилеткой, которой не хотел быть ни в чьих глазах. Он глубоко вдохнул, позволил вину остудить его пыл. Ганнибал все еще следил за ним, словно за желанной жертвой.
— Надеюсь, то происшествие не испортило твою репутацию, — Грэм вздрогнул от того, насколько издалека начинал и как беспокоился о чужих чувствах. — Это было жутко невежливо с моей стороны, так накидываться на мистера Валастро.
— Да, это было грубо, Уилл. Но Маурицио получил по заслугам. Если не можешь держать свой язык за зубами, то приходится платить за слова. Может, ты хочешь еще что-то сказать? — Лектер отбросил профессиональный тон, оперся локтями о стол и подался вперед. Сидящий рядом с ним мужчина дернулся.
— О том, что я сказал тебе тогда. Да, нам стоит это обсудить, — Уилл застучал пальцами по колену, не в силах справиться с нервами. По пути сюда заготовленные фразы казались правильными и осмысленными, но сейчас все мысли превратились в кашу, и слова путались в его голове.
Ганнибал наполнил его опустевший бокал. Грэм даже не заметил, как уничтожил вино, не почувствовав его, несомненно, тонкий вкус и богатый букет. Он уже не знал, куда приведет этот разговор, но почувствовал острую необходимость выпить. Хотя, возможно, ему стоило сдержаться, чтобы доехать до дома целым и невредимым.
— Послушай, Уильям, — полное имя кололо слух, вызывая жуткие воспоминания о детстве и непростых годах в академии. — Ты сказал мне, что не являешься принцессой. Так вот, Уильям, если бы я хотел отношений с женщиной, то выбрал бы доктора Дю Морье или Алану Блум. Или кого-нибудь другого, а не тебя.
Грэм заерзал на стуле. Наконец-то, хоть кто-то из них дал конкретное определение тому, что между ними происходило. Отношения. Он почувствовал, как самоконтроль ослаб, позволил себе положить ладонь на стол, она была влажной и липкой от волнения. Тарелка была пуста, и теперь занять себя было нечем. Пришлось сверлить взглядом одну из свечей в тяжелом бронзовом подсвечнике.
— Ты считаешь, что я не приглашаю тебя составить мне компанию на приемы, как у Маурицио, потому что ты смотришься там дешево и неуместно. Ты не позоришь меня, Уилл, ни в коем случае. Тебе некомфортно на подобных вечерах, и даже если я советовал тебе социализироваться, явно не подразумевал что-то такое. Тебе неуютно среди балтиморских, как ты их назвал, толстосумов, так что я не хочу вынуждать тебя мучиться в этих условиях. Но ты не должен думать, что портишь мою репутацию своим присутствием. Для меня большая честь появляться в обществе моих знакомых в твоей компании, Уилл, — мужчина неспешно разделался с остатками печени и инжиром, отодвинул тарелку от края стола.
— Я не понимаю, Ганнибал, — Грэм вцепился в столешницу, будто она была его единственным спасением. Его сердце так колотилось, что он мог почувствовать его под кадыком. — Мне это напоминает выпускной класс в школе. Мисси Несс сказала, что я отличный парень, и всю эту чушь про честь и прочее, а за два дня до выпускного позвонила и заявила, что пойдет на бал с Лесли Райдером. У него даже имя такое женское, но зато он был капитаном футбольной команды. Так что объясни мне, Ганнибал. Я не разбираюсь ни в искусстве, ни в светских темах, не понимаю, чем занимается большая часть твоих знакомых. Что тебе может нравиться в том, чтобы таскать меня с собой? Чокнутый преподаватель в дурацкой клетчатой рубашке, с галлюцинациями и десятком маньяков в голове. Это же кошмарно, быть с таким, как я, — кошмарно.
Лектер скрипнул зубами, покрутил между пальцами тонкую ножку бокала. Будет жалко разбить сейчас богемское стекло, чтобы распороть острым краем этому мужчине глотку. При всем его интеллекте в некоторых вопросах он оставался непроходимым глупцом.
— Я был у доктора Дю Морье пару дней назад. Хотел поговорить с ней о тебе. Не считая того, что мы выяснили, что я галлюцинировал на том приеме у Маурицио, она сказала мне несколько занятных вещей. Беделия, — он позволил себе назвать женщину по имени, фамильярно и вызывающе, — сказала, что ты уничтожишь меня, разрушишь мою жизнь. Говорит, ты не способен на привязанность к людям, так что все, что между нами, — фикция и обман. Я не знаю, что мне с этим делать, Ганнибал. Когда ты говоришь, что ценишь мою компанию на этих приемах и в собственном доме, я чувствую себя будто на расстреле. Словно в любую минуту ты всадишь мне пулю между глаз. Я умею объективно смотреть на вещи и оценивать себя. Вряд ли я тот, кто подходит тебе.
— Позволь мне кое-что прояснить, Уильям, — Грэм снова дернулся, будто от удара. Это имя лишало его возможности дышать, произнесенное низким, вкрадчивым голосом Ганнибала. — Доктор Дю Морье считает, что, имея несколько неточных фрагментов, может представить себе всю картину целиком. Но она слишком самоуверенна, так что ее мнение касательно наших с тобой отношений не имеет никакого веса. Да, возможно я и разрушу часть твоей жизни, но только ту, которую ты позволишь разрушить, как и сам что-то изменишь во мне. Уилл, ты — настоящее сокровище в этом доме, в своих рубашках и в окружении кошмаров ты — произведение искусства, которое я сумел разглядеть раньше, чем все остальные. И я не позволю ни Беделии, ни Маурицио, ни Джеку, ни кому-либо еще лишить меня наслаждения любоваться тобой в своей жизни. А та твоя подружка очень сглупила. Как можно было променять твои восхитительные глаза на недалекого футболиста, не понимаю.
Грэм выдохнул с облегчением. С его плеч будто упала целая скала, легкие снова наполнились кислородом. Он больше не чувствовал обжигающего дыхания оленя на своей шее, не видел мрачных теней на стенах. Он протянул руку и обхватил ладонь Ганнибала своими пальцами, крепко стискивая ее. Нужно было что-то сказать, но слов просто не нашлось. Лектер расслабился вслед за ним, погладил большим пальцем грубую из-за работы кожу и убрал руку, неслышно отодвигая стул. Десерт не вставал в горле комом, абрикосовый клафути****** был плотным и умеренно сладким, Уилл и не ожидал, что мужчина сможет приготовить сладость неудачно. Они обсудили последние новости, Грэм поделился переживаниями из-за дела, умолчал о кошмарах. Для рассказа о снах у него есть время на сеансах. Взгляд Ганнибала потемнел, когда они допили вино. Мужчина неспешно собирал тарелки, а стоило Уиллу попытаться помочь убрать со стола, одернул его одной фразой.
— Поднимайся наверх.
Уилл вздрогнул в очередной раз за вечер. Он знал эту интонацию, попытался унять тремор в пальцах, но ничего не вышло. Оставив Ганнибала в столовой одного, он нервно поспешил к лестнице, каждый шаг по которой вызывал пугающую сладостную боль внизу живота.
Заходить в душ третий раз за день уже претит. Но необходимость этого отрицать невозможно. Разговор вышел нервным и напряженным, а его ожидание ощутимо пошатнуло и без того слабую психику. Спина неприятно липкая от пота, и горячая вода болезненно ударяет по коже, смывая остатки тревоги. От влажности в просторной запертой комнате волосы скручиваются в тугие кольца, приводя голову в абсолютнейший беспорядок, Уилл пытается распутать хоть несколько кудрей мокрыми пальцами, но бросает это занятие, все равно бесполезное. Он смотрит на свое отражение в зеркале, чужое и незнакомое, возможно даже отталкивающее больше, чем обычно. Мужчина тщательно стирает с тела воду, растирает кожу до красноты у основания шеи и на груди, критично осматривает всего себя. Потому что не понимает. Не знает, что Ганнибал нашел в нем, настолько изувеченном. Он смотрел на себя, видел все свои переломанные кости, все двести шесть, прорвавшие кожу и зияющие сквозь открытые раны своими изломами. Закутанный в черный саван кошмаров и боли, он, дышащий, вскрытый по живой, трепещущей плоти, вызывал отвращение у самого себя, но не у Ганнибала. Тот, видимо, находил его уродство искусством, творением больного художника-шизофреника, рисующего свои видения. Уилл отлипает от зеркала, очки остались в комнате вместе с одеждой, он оборачивает бедра полотенцем, доходящим ему почти до колен, вытирает капли воды с массивной гранитной раковины и возвращается в спальню, где ему, по мнению большей части знакомых Лектера, самое место. Симпатичный сообразительный мальчишка, ублажающий своего благодетеля. В том, чтобы выглядеть младше своих неполных сорока, было больше минусов, чем плюсов. Ганнибал уже поднялся, собранный и методичный, он убирал в шкаф костюм, без стеснения обнажаясь перед другим мужчиной. Уилл завидовал этой уверенности. Он слеповато осмотрелся в полутемной комнате, от бликов света углы мебели расплывались, сглаживались, создавая ощущение безопасности. Наверное, это было единственное место, где Уилл чувствовал себя в безопасности. Лектер неслышно подошел к нему, мягкий ковер заглушал шаги, невесомо скользнул пальцами от ключиц до живота, неощутимо прочертил грудину и белую линию, на мгновение задержался у выступающих остей подвздошной кости и потянул за неплотно заправленный угол полотенца. Ткань послушно поддалась, скользнула по ногам, сброшенной кожей укрыла стопы. Грэм судорожно вздохнул. Ганнибал рассматривал его словно идеальный анатомический объект, изучал, взгляд его был таким, будто он решал, в каком месте сделать разрез, чтобы вскрыть, посмотреть на содержимое покрытого кожей и мышцами скелета. Кукла, молчаливый манекен, покорно принимающий любое воздействие. Уилл сделал шаг назад, а затем еще один, когда большая ладонь уперлась ему в грудь, подталкивая, направляя. Он собирался повалиться на постель, позволить делать с собой все, что мужчине вздумается, но Ганнибал настойчиво поймал его за запястье, заставляя поднять загнанный взгляд.
— Встань на колени, спиной ко мне, и выпрямись, — Грэм почувствовал, как ноги стали ватными, словно чужими. — Не трясись, я не собираюсь потрошить тебя.
И усмехнулся. Его улыбка, опасно-хищная, почти жестокая вызвала странный благоговейный трепет, внутри все свело. Матрац под коленями прогибался, не давал стоять устойчиво, Уилл покачнулся, но оказался удержанным сильными руками. Он шумно и часто дышал, чувствовал, как сердце колотилось в глотке, оглушая. Ганнибал прижался грудью к его спине, Грэм заерзал, волосы защекотали кожу в момент первого соприкосновения. Лектер огладил его грудную клетку, пальцы провели по ключицам, надавили на ямку между ними, Уилл почувствовал, как задыхается. Голова кружилась, горло будто сдавил тугой ремень. Дыхание Ганнибала, размеренное и спокойное, ерошило волосы. Его рука повторила самый первый путь, от шеи до живота, ногти оцарапали кожу на лобке.
— Нам бы стоило обсудить это на сеансе, но там не будет такого эффекта, — Лектер прижался теснее, лишая возможности двигаться. — Говоришь, что считаешь себя женщиной, видишь себя таковым. Где? Здесь?
Уилл закричал. Надрывно и коротко, все тело прошило болью, такой острой, что под веками заплясали белые пятна, когда Ганнибал с силой сжал пальцы на его мошонке. Под пальцами горячо пульсировала плоть, посылая волны боли к каждой клетке, заставляя кровь шуметь в ушах. Он попытался вырваться, но смог лишь еще раз крикнуть, беспомощный и слабый. Лектер мягко огладил пострадавшее место самыми кончиками пальцев, успокаивая боль, повел ладонью выше, давая обманчивое ощущение спокойствия. Приласкал вздымающуюся грудную клетку, оставил за ухом короткий поцелуй сухими губами.
— Или здесь?
Уилл не был готов. Казалось, что Ганнибал ломает голыми руками его ребра, Грэм слышал, как хрустели кости, чувствовал, как они крошатся, осыпаясь на внутренние органы. Боль разрывала его изнутри, он мог только безостановочно кричать, срываясь на сиплые стоны, когда мужчина расцарапывал его кожу и выкручивал соски, причиняя страдания, несравнимые ни с одним убийцей, пробирающимся в его голову. Уилл готов был разрыдаться, как девчонка, обиженная жестоким старшим братом, но, одержимый своим насильником, доверчиво подался навстречу ладоням, заглаживающим пострадавшее тело. Он трясся в чужих руках, не падал только потому, что его крепко держали, мучился от боли, пронизывающей все его естество. Ганнибал, словно извиняясь, наградил его долгим, влажным поцелуем в основание шеи, Грэм подался назад, прижимаясь так тесно, будто пытаясь срастись кожей. Он знал, Лектер его наказывал. Наказывал за устроенную драку, испорченную репутацию, сцену, разыгранную на пороге дома. Внезапное осознание ударило под дых — наказывал за Алану, за ее неосторожно произнесенное имя в ответе на вопрос. Ладони сжались на его голове, висках и челюстных суставах, Уилл напрягся, приготовившись к очередной вспышке боли. Но Ганнибал сдавил совсем несильно, только чтобы мужчина ощутил это давление.
— А может твоя проблема здесь? В этой умной голове, породившей беспочвенное заблуждение о своей личности? — Лектер огладил его лоб, вплел пальцы в волосы, с наслаждением путая их в жестких кольцах завитков. — Мы обязательно обсудим это на сеансе. Вопиющая наглость считать себя не тем, кем ты являешься.
Он убрал руки, и Уилл повалился на кровать, словно подкошенный. Он тяжело дышал, больше не чувствуя этого подавляющего влияния, чужое дыхание все еще ощущалось фантомом на его коже. Ганнибал размял мышцы на его плечах, тронул бока коротким прикосновением, остановил ладони на бедрах. Грэм застонал, вскинулся, упираясь грудью в постель. Лектер прочертил линию позвоночника, обвел кончиками пальцев каждый позвонок, сжал ягодицы, разводя в стороны. Уилл дрожит, остро реагируя на каждое прикосновение, он до сих пор не может принимать собственное тело. Он ерзает, пытаясь найти более устойчивое положение. Ганнибал проскальзывает пальцами ниже и шумно, сорвано выдыхает.
— На что ты рассчитывал, Уильям? — Грэм вжимает голову в плечи и сильнее упирается лбом в постель, когда мужчина слишком резко проталкивает внутрь него два пальца. Он все еще влажный и достаточно растянутый. — Что я буду жесток с тобой и не потружусь уделить достаточно времени, чтобы подготовить тебя? Или собирался выпрыгнуть из штанов, как только закроется дверь? Совершенно несносный.
Ганнибал выворачивает руку, прокручивает пальцы, толкаясь глубже, разводит их ножницами и добавляет третий, не предупреждая, заставляя мужчину под собой всхлипывать, приподнимая бедра. Уилл хрипит, когда Лектер намерено касается простаты несколько раз подряд, крепко пережимая член у основания. Ему невыносимо терпеть, с их последней близости прошло около месяца, и сейчас он жаждет получить все, что мужчина может ему дать. Пальцы покидают тело, Грэм разочарованно, стыдливо стонет, громко и протяжно, теряя ощущение наполненности, а потом вскрикивает, когда те же самые пальцы, более мокрые и скользкие снова толкаются в него, резко и болезненно.
— В следующий раз ты сделаешь это здесь, — Уилл скребет ногтями по простыне, комкает во влажных от пота ладонях плотный хлопок, пока пытается заставить свои легкие работать. — Задерешь свои ноги повыше, а я буду смотреть.
Лектер царапает его живот, оставляя на коже быстро краснеющие полосы. Ганнибал никогда не был таким. Был требовательным, жадным, напористым, но никогда — агрессивным и жестоким, подавляя и отбирая последние крохи самоуважения и воли. Уилл подставляется, жалобно скулит, унижается, выпрашивая больше ласки. Он с трудом говорит, вместо слов из глотки вырываются неразборчивые хрипы, сухие и колючие, царапающие горло не хуже когтей. Ганнибал кажется удовлетворен приведенным в исполнение приговором. Жертва покорна и больше не желает сопротивляться. Он раскатывает презерватив быстрым, точным движением, будто делает разрез на коже, не теряет самообладания ни на секунду, смазывая себя, и мажет губами по плечу одновременно с первым толчком, в последний момент передумывая сжимать зубы на коже. Уилл выдыхает с облегчением и благодарностью, опираясь на руки, чтобы приподняться над постелью. От соприкосновения расцарапанной груди с простыней нестерпимо больно, царапины горят и, кажется, кровоточат. Ганнибал удерживает его бедра, двигаясь неторопливо и размерено, внимательно наблюдает, откладывая в памяти столь восхитительную картину. Грэм — словно хищник, дикий и необузданный, мышцы на его спине мягко перекатываются под почти нетронутой загаром кожей, он весь невообразимо гибкий и сильный, выдерживает любое воздействие, удовлетворенно шипя. Дикое животное, прирученное опытным исследователем. Лектер надавливает ему между лопаток, вжимая грудью в постель, толкая в боль, от которой Уилл стремился уйти, и ответом ему служит скуление, перемешанное со стоном, а бедра дрожат в возбуждении. Он пахнет вожделением, острым и пряным, жгущим язык, оборачивается через плечо, глядя невидящим взглядом. Грэм дергается, насаживается сам, его ритм рваный и беспорядочный, сипит, придавленный тяжелым телом к постели. Ганнибал обхватывает его член все еще скользкой от смазки ладонью, Уилл толкается в кулак, стремясь получить оба удовольствия разом. Мужчина сжимает его бедро, оставляя синяки, и кусает над лопаткой, благосклонно даря отметину красную и болезненно пульсирующую. Грэм изгибается, почти неестественно, будто лишенный костей, кричит хрипло и надрывно, трется исполосованной грудной клеткой о простыню, вызывая все новую вспышку боли, заставляющую его колени дрожать. Ганнибал двигается в нем грубо и резко, звуки, которые он издает, на грани первобытного рыка, он стискивает пальцы на горячей плоти, царапая уздечку, прижимается грудью к мокрой от пота спине мужчины, прогибаясь до жжения в позвоночнике, его дыхание сухим горячим ветром обдает ухо.
— Ti mangerei*******, — Уилл не понимает, лишь больше подается назад, через раз дыша раскаленным воздухом, позволяя кусать свои ноющие от напряжения плечи.
Ганнибал снова и снова раздражает его царапины, оставляет новые на бедре и внизу живота, ни на мгновение не останавливая движение ладони на твердом члене. Он толкается особенно глубоко, головка вновь и вновь задевает простату, и Уилл вскидывает голову, запрокидывает ее назад так, что горлу становится больно.
— Ох, блять, — он стонет, вздрагивает всем телом, продолжая насаживаться, сбивая их обоих с ритма.
Лектер позволяет ему коснуться себя самостоятельно, пока жестко фиксирует вертлявые бедра, чтобы двигаться в прежнем ритме. Уилл вытягивает руки, пытаясь распластаться на кровати, но вместо этого лишь подставляется еще больше, открытый до мучительной истомы. Он кончает, когда два пальца Ганнибала надавливают на его промежность, трясется, будто в лихорадке, и протяжно скулит своим осипшим голосом, упираясь лбом в простыню. Лектер следует за ним через несколько особенно глубоких и быстрых толчков, замирая и наслаждаясь тем, как растянутые мышцы сжимаются вокруг него. Он убирает руки, и Грэм падает, поверхностно дыша. После секса с Ганнибалом он всегда настолько истощен, что готов провалиться в сон, как только закроет глаза. Голова приятно пустая, а перед глазами блаженная пелена тумана, не дающая увидеть ничего вокруг. Он ощущает на себе влажное полотенце, стирающее пот, смазку и сперму, не понимает, как течет время — идет ли вперед или остановилось, пока мир не перестал вращаться вокруг них. Лектер даже не пытается сменить постель, они оба измотаны, так что он расправляет скомканное одеяло, чудом уцелевшее и неиспачканное, и накрывает их обоих. Уилл распахивает глаза, вычерчивает взглядом острые черты лица, и Ганнибал не может не смотреть. Сейчас, подернутые вуалью остывающего возбуждения, они потемнели, потеряли свое небесное стекло. Сейчас перед ним два лондонских топаза, затуманенные дымкой темно-синие камни с изумрудом в своей основе, баснословно дорогие, сложные в огранке и неподвластные неловким рукам новичка-ювелира. Ганнибал искусный мастер, горделивый, расправляющий плечи, наслаждаясь уникальным творением. Грэм, наконец, восстанавливает дыхание и прочищает саднящее горло.
— Что у тебя завтра? — Лектер вытягивает руку, и мужчина тут же придвигается, укладывая голову на заботливо подставленном плече. Момент наибольшего доверия, большего, чем позволение взять тело.
— Лекция в двенадцать, а потом Джек снова раскрошит мой мозг, чтобы подать самому себе на блюдечке раскрытое дело, — Уилл хмурится, закидывает на любовника ногу, чувствуя, как медленно проваливается в сон. — Но мне нужно будет вернуться домой, чтобы выгулять и покормить собак. Так что я уеду рано.
— Мой первый пациент — в десять, нам лучше отдохнуть. Нужно что-то придумать, иначе после следующего раза моя спина просто не выдержит, — Ганнибал ухмыляется, Уилл легко может повторить его улыбку, даже не глядя. — Боюсь, моей пояснице утром потребуется массаж.
— Старикан, — Грэм позволяет тягучем луизианскому акценту скользнуть в свой голос, поддразнивая, прежде чем его глаза закрываются.
Сегодня он не видит ни одного кошмара.
Балтиморское утро такое же серое, как и в Вирджинии. Небо заволокло тучами, а ветер завывает словно волк. Привычная ноябрьская погода не дает снова закрыть глаза, Уилл следит за черными ветвями, покачивающимися за окном. Ганнибала рядом нет, его половина кровати холодная и ужасающе пустая, но запах завтрака не оставляет сомнений, где искать мужчину. Грэм крутится на постели, вырывая у нее последние крохи тепла, и добавляет в список важных желаний на это утро позвонить Джеку и отменить занятие, лишь бы не вылезать из кокона одеяла и проваляться здесь целый день, пока мышцы не перестанут ныть. Его плечи зудят от укусов, так же, как и живот с грудью, но эта боль приятная, тянущая, напоминание о том, что ночь не была вязким сном. Он все же вылезает из своего уютного убежища, чтобы неторопливо дойти до ванной комнаты, смыть остатки неги и рассмотреть повреждения. Это не так ужасно, как он предполагал, достаточно лишь слегка промокнуть царапины и укусы полотенцем, чтобы не тревожить кожу лишний раз. Запах чего-то мясного и, ожидаемо, восхитительно сытного манит его, как мотылька — огонь, и Грэм набрасывает рубашку сверху на футболку, не собираясь застегивать ее прямо сейчас. Слишком официально для завтрака протолкнуть каждую пуговицу в петлю. Ганнибал слышит его шаги и оборачивается, недовольный и нахмуренный, скулы кажутся еще острее, а глаза темные, скрывающие плещущуюся внутри ярость.
— Уилл, будь любезен, подойди сюда, — Лектер, по обыкновению, в своих клетчатых брюках, рукава рубашки закатаны до локтя. — Кое-что доставили для тебя на мой адрес, ты должен подойти и посмотреть.
Грэм поправляет очки, приглаживает ладонью не желающие лежать в порядке волосы и удивленно разглядывает пять больших букетов, лежащих на полу просторного коридора. Шестой — корзина с цветами, стоит чуть левее, привлекая внимание венозным багрянцем роз. Он переводит взгляд с букетов на Лектера и обратно, пытаясь поймать на лице мужчины подтверждение розыгрыша, но Ганнибал по-прежнему собран и хмур. Уилл не разбирается в цветах, своим пассиям, отношения с которыми никогда не продолжались слишком долго, выбирать их не умел, отдавая эту прерогативу цветочникам, точно знающим, какие цветы и в каком обрамлении понравятся женщинам, так что все его познания заканчиваются на том букете, который Джек покупал своей обожаемой жене. Он смотрит на эти и понимает, что они стоят куда дороже тех, что были подарены Белле. Грэм достает белую карточку из букета ярких желтых ирисов, ни к чему не обязывающих, удачно подходящих как женщине, так и мужчине. Цветы от миссис Рэндел — чистое и незамутненное уважение, не более, чем правила этикета, а приглашение на ужин подразумевает его присутствие в компании Ганнибала. Но все остальные карточки, глянцевые, с золотистыми витиеватыми буквами, похабные и наглые, возвращающие с небес на землю. Два приглашения от женщин, которых он даже не видел на том приеме, льстивые и ядовитые, а вот оставшиеся три повергают Уилла в ужас. Мужчины жаждут видеть его на своих ужинах, уединенных и интимных, в гордом одиночестве. Он дрожащей рукой раскрывает карточку, приложенную к букету тигровых лилий, не меньше пятидесяти штук на первый взгляд, обернутых в простую крафтовую бумагу, и его сердце проваливается куда-то к желудку, гулко стучит в животе, пытаясь продрать кожу. Некий мистер Хатклиф, один из претендентов на пост мэра Балтимора, заявляет о своих намерениях открыто. Приглашает отужинать в его поместье, а о цене они договорятся на месте. Грэм с непривычной для него жестокостью сжимает карточку, сминает глянцевый картон и швыряет себе под ноги, жаждет растерзать ни в чем неповинные цветы, но лишь вытягивает из недр распустившихся шелковистых бутонов бархатную коробочку. Уилл обессиленно стонет, открывая ее под пристальным взглядом Ганнибала. Тяжелый перстень с огромным изумрудом займет, должно быть, целую фалангу его среднего пальца. Лектер наклоняется, чтобы лучше рассмотреть украшение.
— И зачем он прислал тебе это? — Грэм не слышит ярости в голосе, хотя прекрасно видел клокочущую ревность, которую мужчина даже не попытался скрыть. — Ты же простой парень из Вулф Трап, ты не разбираешься в антиквариате.
— Он видел меня с тобой, думает, будто я отличный знаток антикварных вещей, — он ловит на себе убийственный взгляд, но лишь усмехается, довольный удачной язвительностью.
— Реши сам, что сделаешь со всем этим, — Лектер оставляет выбор, но явно показывает, какого результата ждет. — Как только закончишь с этим, можешь присоединиться к завтраку.
Уилл, оставаясь в одиночестве, растеряно рассматривает букеты. Он вспоминает вчерашние засушенные розы, венчающие убранство стола. Это не первые подарки, которые были отправлены в дом Ганнибала на его, Грэма, имя, и он бы узнал это раньше, если бы приехал на прошлой неделе. Он освобождает лилии от ненужной упаковки, выхватывает пять ирисов и пять белых роз, тащит это с собой в столовую, где, игнорируя стиснутые зубы мужчины, ставит цветы в вазу, наслаждаясь повеселевшей обстановкой. Немного яркости этому мрачному логову не помешает. Уилл придвигает к мужчине подаренное кольцо и ловит очередной тяжелый взгляд.
— Ты должен его вернуть. Я не… — он проглатывает слово, но Ганнибал все понимает, и его плечи тут же расслабляются. — Просто верни его, не хочу, чтобы люди считали, что могут купить меня, как щенка в питомнике.
— Другие подарки тоже вернуть? — Лектеру нравится удивление в глазах мужчины, его паника и растерянность. — В прошлый раз я нашел в цветах отличные часы и браслет. На тебе будут смотреться грубо, но, если ты захочешь…
Уилл дергается, задевает коленом стол, и пустая посуда жалобно позвякивает.
— Верни все, я не нуждаюсь в подачках твоих знакомых. Я достаточно зарабатываю, чтобы содержать самого себя.
Ганнибал удовлетворенно улыбается, ловит подрагивающую ладонь Грэма и оставляет на пальцах короткий сухой поцелуй. Он скрывается на кухне, чтобы принести завтрак, а Уилл смотрит на выставленные на столе цветы. Желание позлить любовника теперь кажется ему ребяческим и глупым. На тарелке перед ним расплывается красный соус, тонкие кусочки мяса выглядят идеально поджаристыми и пахнут остро, заставляя сглатывать слюну.
— Это сердце по-арабски с красным перцем. Вряд ли ты успеешь еще раз поесть, пока не закончится лекция, будет плохо, если тебя настигнет голодный обморок перед студентами, — внезапно Ганнибал смеется, тихо, склоняя голову, его волосы в ярком искусственном освещении отливают платиной. — Можешь представить, что это сердце Маурицио, и забыть о том, что произошло.
Он внимательно следит, как Уилл принюхивается к еде на своей тарелке. А когда первый ломтик мяса оказывается во рту, то расплывается в почти неестественной для себя улыбке. Хоть для чего-то Маурицио Валастро смог пригодиться, хотя бы после своей смерти — Грэм довольно жует, набираясь сил после тяжелой ночи. Они разъезжаются в разные стороны за несколько минут до девяти, и все, о чем может думать Ганнибал, так это о сердце человека, посмевшего оскорбить Уилла Грэма. Почему эта мысль так отчаянно бьется в его голове, он обязательно поговорит позже с Беделией, облачив историю в более приемлемую форму. С Хатклифом он разберется позднее. Уилл сворачивает на трассу до Вирджинии и трет укусы на плечах.
Примечания:
Волмарт* - крупнейшая в мире розничная сеть, в которую входит более 10130 магазинов в 27 странах мира. В их числе — как гипермаркеты, так и универсамы, продающие продовольственные и промышленные товары. [Википедия]
Давид** - мраморная статуя работы Микеланджело Буонарроти
botolo*** - дворняга (ит.)
bagascia**** - шлюха (ит.)
Bastardo***** - ублюдок (ит.)
Клафути****** - французский десерт, соединяющий в себе черты запеканки и пирога. Фрукты в сладком жидком яичном тесте, похожем на блинное, выпекаются в формах для запеканок или киша. В смазанную жиром форму для выпечки сначала кладут фрукты, а затем заливают их тестом.
Ti mangerei******* - я бы тебя всего съел (ит.)
