Часть 1
19 июля 2017 г., 21:44
and it makes me wanna hold on and it makes me wanna be all yours
Чимин не может вспомнить, сколько точно раз ему приходилось отвечать на этот самый вопрос, но его друзьям никак не надоедало спрашивать снова: — Так, всё-таки, почему не Чонгук? Только что они просто хорошо проводили время, наслаждаясь дробью июньских заморозков, барабанящих по оконной раме. Только что, Намджун в очередной раз обронил бумажник на пол, пытаясь вызволить глянцевую банковскую карточку из узкого кармашка сбоку. Только что, Чон Чонгук приобнял Чимина за плечи, наклонившись вниз, чтобы попробовать из смятой трубочки его полусладкий, холодный кофе. Он попрощался с друзьями через минуту, собрав в ладони ткань чиминовой футболки с его боков, не отпуская до последней секунды. Только что, Тэхён странно улыбнулся в ободок своей чёрной кружки и терпеливо дождался, пока самый младший из них не скроется за стеклянными дверями забегаловки, чтобы задать тот самый вопрос. — Только не снова, — теперь просит Чимин, нахмурив лицо над тарелкой с крошками от съеденной запеканки. Тэхён его не слушает, придвигаясь ближе к столу, чтобы упереться острыми коленками в чиминовы. — Мне просто нужно знать, — заявляет упрямец, нервно постукивая пятками по полу. — Ты всегда жалуешься на придурков, с которыми встречаешься. На то, как они с тобой обращаются. На то, что используют и без конца разбивают сердце. Так почему бы не дать шанс тому, кто знает, как за тобой смотреть, куда можно, а куда строго запрещено даже самым близким? Кто знает тебя так, как ты сам себя до сих пор не узнал? И Чимин без конца даёт один и тот же самый ответ: — Потому что это Чонгук. Обычно не приходится добавлять, помимо этого, что-либо еще. Но сегодня, Чимину кажется, что это очень нужно и Тэхёну и даже ему самому. — Потому, что я помню, как он ел грязь со своих пальцев в семь лет, когда над пляжами Пусана гремел фиолетовый ураган. Я помню, как он носил свои дурацкие шорты с Железным человеком задом наперед в двенадцать. Потому что он — не очередной придурок, которому я могу разрешить разбить мне сердце. Потому, что это мой Чонгук-и. Разогретое напряжение между ними разбавляется резким сквозняком от появления высоченного Намджуна, который наконец-то расплатился за обед. Он забирает со спинки стула свой спортивный бомбер, разглядывая друзей по очереди. — Пойдем? — спрашивает, игнорируя легкое подозрение на то, что за его трехминутное отсутствие что-то изменилось в беззаботной среде их компании. Тэхён вдруг широко улыбается, откидываясь назад. Портит уже давно спутанные волосы на затылке широкой ладонью, отпуская короткий и вовсе не злой комментарий: — Всё меняется, Чим. Люди тоже. Веришь ты в это или нет. Чимин поджимает большие губы, поднимаясь вслед за неврубающимся в ситуацию Намджуном. Развести Тэхёна на такие вот полуглубокие размышления не то, чтобы трудно, а скорее накладно для самого себя и собственных убеждений. Потому что, каждый чёртов раз, Тэхён умудряется выдавать одну лишь правду. И вот это вот Чимину как раз и не нравится.***
Комнату в общежитии Чимин делит с Хосоком, который порой слишком шумный, чтобы его выносить, но почти всегда необходим для того, чтобы твой невесёлый день стало чуточку легче пережить. Хосок занимается танцами и разборкой чужих драм, на которые не жалко потратить промасленного попкорна. Чимин научился без стеснения делиться с ним своими, чтобы получить еще один совет в копилку тех, которыми он никогда не станет пользоваться. Но всё-таки, самое главное, Хосок — один из лучших друзей, и если на минуту-другую забыть Чонгука, то и вовсе самый лучший. — Свидание? — рюкзак младшего сползает с плеча, приземляясь на пол. За дверцей шкафа прячется белокожая спина соседа, а под его ногами лежит гора несвежих футболок, на стирку которых вечно не хватает времени. — Её зовут Ханна, — юноша лопает ртом мятную жвачку, подхватывая свободной рукой спадающие с худых боков разорванные джинсы. Чимин забирает со своей постели выброшенный в спешке чужой ремень и бросает его приятелю, усаживаясь на краешек. — Она помогает мне с английским, — продолжает Хосок, звеня металлическими стяжками ремня. Прогибается в позвоночнике назад, позволяя Чимину полюбоваться восхитительно-скроенными мышцами спины. Мальчишка кусает губу, напоминая себе, бесстыдному, что это не кто-то, а Хосок. И что с ним ничего не выйдет не потому, что он для него недостаточно хорош, а потому, что Хосок любит грудь второго размера и округлые, девчачьи бёдра. — И сегодня вы будете заниматься английским? — Чимин улыбается, замечая раскрытый верхний ящик прикроватной тумбочки и выброшенные в беспорядке у ночника презервативы. Еще один приглушенный шлепок жевательной резинки и звонкий, красивый смех после. — Уж я на это надеюсь, — Хосок наконец-то закрывает опустошенный шкаф, наступая босыми ногами по своим же смятым шмоткам. Продевает через голову одну из тех футболок, которая по его личному мнению, лучше всего подходит для того, чтобы снять её после свидания. Чимин же не видит в ней ничего особенного, но чёрт, на нём она выглядит так хорошо, что мальчишка уже завидует этой неизвестной ему Ханне. — А ты? — спрашивает сосед, заправляя её в штаны. На длинной шее болтается серебряная цепочка, которую ему подарила бывшая подружка. Чимин не может вспомнить, как её зовут, но только помнит, что Хосок ни разу не снимал её после их расставания. — А что я? Приятель пересчитывает наличные, прежде, чем запихнуть их свёртком в карман, бубня себе под нос: — Снова пригласишь Чонгука или пойдёшь куда-нибудь? Не могу припомнить пятницы, когда у тебя не было никаких планов. В кармане Чимина вибрирует мобильник, предупреждая о входящем. Он занимает руки тем, чтобы опереться ими о матрас, продолжая разговаривать с тем, кто стоит прямо сейчас перед ним: — Сегодня пятница? Хосок коротко смеётся и оглядывает комнату, разбираясь с тем, что он мог забыть. В конце концов хлопает себя по животу, шагая к входной двери. — Пожелай мне удачи, — подмигивает, прокручивая ключи от мотоцикла на среднем пальце уже по ту сторону порога, — и привет Чонгуку от меня. Закрывает за собой дверь, а Чимин еще минуты две смотрит на неё, пожёвывая мягкие губы. Удачи ему так и не успевает пожелать, зато достаёт из штанов телефон, снимая блокировку с экрана освободившимися пальцами. Кукки с молоком [Май 2 18:21] «Мой сосед воняет дешёвым пивом и без остановки курит электронную сигарету с гранатом: р меня вот-вот вырвет прямо на конспекты по философии. я могу сделать домашку по курсам у вас с Хоби-хёном?» Кукки с молоком [Май 2 18:25] «Хёёёёён! Ответь поскорее, пока я не умер самой мучительной смертью… или не прикончил этого кретина» Кукки с молоком [Май 2 18:28] «Всё, я иду к вам. Пожалуйста, не трахайся ни с кем, когда я зайду» Чимину должно быть, наверное, смешно. Чонгук всегда его смешит, что бы он ни ляпнул. Но сейчас смеяться не получается. Мальчишка уже зажимает на экране символы для того, чтобы придумать себе какое-нибудь занятие, а потом в непрочную, деревянную дверь стучат. И это навряд ли Хосок, который что-то мог забыть. Просто Чонгук живёт всего двумя этажами ниже. Они виделись сегодня днём, и это было вот совсем недавно. Чимин до сих пор чувствует на своей коже остатки тёплого, грибного дождя, а еще слепое прикосновение лета вперемешку с пухом белых одуванчиков в воздухе. На Чонгуке до сих пор его чёрная толстовка и пыльные тимберлэнды по щиколотку. Он выше всего на несколько сантиметров, а кажется, будто бы на целую голову. Чимин пропускает его внутрь, чуя за его плечами ароматы папоротниковых листов и густого, ярко-зелёного леса где-нибудь в пригороде, где горы и вода: чистая и прозрачная. И Чимин не может не подумать о том: «когда же он так сильно вырос?». — Где хён? — спрашивает младший, раскладывая конспекты на хосоковой постели. — На английском, — случайно выдаёт Чимин, не находя себе места в собственной спальне. Чонгук удивлённо поднимает брови, и от его косой полуулыбки отлично выделяется бесцветный шрам на щеке. Чимин слишком хорошо помнит, как тот его получил. В тот вечер они, как всегда, были вместе. — Он берёт дополнительные часы? Мальчишка перебирает недлинные пальцы на руках и множество колец, что потеплели от соприкосновения с его кожей. Всё-таки опускается попой на свою кровать, напротив Чонгука, рассматривая ровный, понятный почерк приятеля. Отвечает: — Вроде того. Следующие сорок минут проходят за шелестом бумажных листков в клетку и негромкой вибрацией чиминового мобильного телефона после каждого проигрыша в Марио. Чонгук неожиданно бросает карандаш на одеяло, скоро перебираясь на чиминову постель, толкаясь в него коленями. — Ч-что ты делаешь? — Чимин падает на подушки от того, какой Чонгук тяжёлый, а тот с нечитаемым выражением лица нависает сверху, требовательно выставляя ладонь. — Чего? — Ты дерьмово играешь, — заявляет он, забирая телефон из горячих пальцев, — дай мне. Мальчик подбирает под себя ноги, наблюдая за тем, как запросто Чонгуку всё даётся. И дело не просто в мобильных, компьютерных или еще каких-нибудь играх. Чонгуку просто даётся всё, что непросто для всех остальных: пение, танцы, учёба, экзамены, новые знакомства и личная жизнь. — Ты… — Чимин начинает говорить, оборвав самого себя в самом начале, но успев отвлечь Чонгука от увлекательного занятия. Тот всё равно уже выиграл уровень, который сам Чимин добивал почти час. — Ты встречаешься сейчас с кем-нибудь? Младший глядит на него мгновение, а после опускает мобильник между ног, отвечая: — Нет. Почему ты спрашиваешь? Чимин молчит, потому что не знает, что сказать. Он вообще не понимает, зачем нужно было спрашивать что-то подобное теперь или вообще когда-нибудь. — Просто… я тебе всегда рассказываю о том, с кем встречаюсь, — сочиняет на ходу мальчишка, отворачиваясь в сторону, — а ты мне никогда. Чонгук забирается полностью на постель, устраиваясь напротив лучшего друга, забыв тимберлэнды на полу. — А ты не думал, что это потому, что мне нечего рассказывать? Чимин думал, но у него никогда не укладывалось нечто подобное в его маленькой, глупенькой голове. Ведь Чонгук слишком хорош для того, чтобы оставаться в одиночестве. Чонгук вообще слишком хорош для всех, с кем Чимин знаком. — Хён, — в редких случаях Чонгук обращается к нему формально. Как сейчас. Его тонкие, обтянутые оливковой кожей пальцы накрывают чиминовы коленки, что тот почти подобрал своей попой. Поглаживают через толстую ткань брюк, пока другая ладонь поднимает за прямой подбородок, заставляя посмотреть вперёд. Там, откуда на него смотрят с родившейся много лет назад нежностью. Которую никогда не удавалось даже немножко задавить, чтобы выглядеть не таким очевидным. — Ты хочешь что-то еще спросить? — с неприкрытой надеждой задаёт он вопрос, всего на долю секунды опуская чёрный взгляд на приоткрытые, полные губы. Чимин облизывает их, и блеск от слюны делает их ещё привлекательнее, если это возможно. Лето за окнами пролезает за тонкие стены и нагревает щёки персиковым румянцем. Чимин думает о Тэхёне и словах, которые тот говорил ему. На один короткий щелчок длинной стрелки на его часах, мальчишка представляет о том, каково это — дружить с Чонгуком губами. Но это такая небольшая слабость, от которой недолго побаливает под ложечкой, а потом слегка трясёт от понимания, какой ошибки удалось избежать. И Чимин говорит: — Одна моя знакомая спрашивала о тебе, — не совсем врёт он, потому что знакомая и правда есть. Еще больше правды в том, что она не одна. Как было замечено ранее, Чонгук слишком хорош для того, чтобы оставаться одиноким. — Оу… — младший тепло выдыхает, а в серединке зрачков нечто увядает. Какая-то слабая, жёлтая весна, задохнувшаяся от ледяных слов, выдуманных за место правды. — Как её зовут? Чимин продолжает говорить то, чего не должен и что не хочется, а Чонгук слушает, периодически опуская глаза вниз, на погасший экран чужого мобильного телефона, за которым: побитый рекорд и, по словам Чимина, номера девушек, мечтающих с ним познакомиться. — Когда вернётся хён? — перебивает Чимина младший, когда становится тошно от словесной рвоты. Как бы Чонгуку не было приятно слышать этот приятный голос, это враньё стало заходить слишком далеко. — Я думаю… — мальчик зачем-то вглядывается в циферблат наручных часов, наклоняя голову чуть набок. Он всегда так делает, когда принимает какое-то решение, — утром. Чонгук не спрашивает о причинах, но спрашивает кое-что другое, о чём куда важнее знать прямо сейчас: — Тогда, могу я остаться сегодня здесь? «Почему нет, Чимин?» — интересуется у светловолосого мальчишки раздражающий и совсем не реальный Ким Тэхён, складывая руки крестом поперек груди. Играет своими до одури очаровательными бровями, а Чимин уже почти прокусывает изнанку своей щеки, понимая, что не имеет никаких основательных причин для того, чтобы ответить Чонгуку нет. — Да, — выдавливает из себя он, поднимаясь с постели и повторяет еще раз для кого-то другого, — да. Как хочешь. Чонгук два раза ломал свою правую руку. В двух разных местах. По двум различным причинам. Но было кое-что неизменное в обоих случаях — Чимин находился рядом с ним. В первый раз это случилось, потому что тринадцатилетнему Чонгуку не терпелось покрасоваться несовершенными навыками на своём новеньком, только привезённом из магазина, скейтборде. Чимин тогда очень долго просил его об осторожности. Он без остановки твердил о том, что Чонгук крутой и без деревянной доски с четырьмя колёсами, что громыхали по асфальту, закладывая уши. И ему не нужно походить на чиминовых остальных знакомых, чтобы в окружении старшего для него осталось место. Но гордому подростку не нужны были слова. Ему нужны были действия. А еще подняться на лестницу школьного двора и прокатиться по ступенькам лицом вниз, стерев со щеки проблемную кожу и маленькие коленки. Во второй раз это произошло, когда пятнадцатилетний Чонгук записался в ту же самую секцию по танцам, что и Чимин. Ему казалось, что нет ничего сложного в том, чтобы сделать переворот в воздухе и приземлиться на ноги, убедив смотрящих в том, что ему не обязательно проходить классы новичков, чтобы однажды попасть в тот, где Чимин уже занимается годы. Всё закончилось тем, что Чимин пропустил собственную тренировку, потому что просидел с младшим в больнице, а в углу светло-зелёной палаты тихонько стояла уже изрядно потрёпанная, истёртая в краске и фломастерах та самая четырёхколёсная доска. Все эти воспоминания были по-своему болезненно прожиты, но ни от одного из них ни за что не хотелось избавиться. Ведь за каждым из них скрывалась причина крепкой, долголетней дружбы, а еще причины эту самую дружбу не менять на что-то другое, гораздо более непрочное и скоротечное. Хосок никогда не был против тех ночей, когда Чонгук ночевал в их комнате. Младший был аккуратным, тихим и всегда приносил с собой что-нибудь перекусить. Когда их было трое, он вполне мог устроиться на полу, играясь в телефоне до двух часов, а после Чимин приглашал его в свою постель под одно одеяло, чтобы тесниться на одной прямоугольной подушке и переплетаться друг с дружкой ногами. Сегодня Хосока не было, поэтому как-то негласно было решено, что Чонгук будет ночевать в его кровати. Чимин как раз меняет свитер на любимую футболку для сна, когда младший неуверенно откидывает уголок хосокового одеяла, хрипло спрашивая: — Хён точно будет не против? Обоим известен очевидный ответ на этот вопрос, но Чимин прячет тонкую кожицу плеч за смятой серой тканью, предлагая: — Мы можем поменяться, если хочешь. Чонгук недолго думает и поворачивается лицом к мальчишке с таким видом, как будто бы только что принял невероятно серьезное решение. — Разве ты не хочешь спать вместе? — Чимин берёт в руки телефон, заводя для чего-то будильник, прекрасно помня о том, что сегодня, завтра и ближайшие два месяца — лето, и у него нет лекций. — Как всегда. Нажимает без разбору по приложениям, как оправдание для того, чтобы не смотреть на Чонгука, когда тот глядит на него неотрывно, ожидая ответа. — Сегодня жарко, — говорит он, случайно попав на вкладку прогноза погоды на всю следующую неделю. На экране чётко и безошибочно заморозки от синоптиков этой ночью и всего три градуса тепла. А вот Чимину жарко от того, как бессовестно и неумело он лжёт. Чонгук не заслуживает такого лучшего друга. Младший с понимаем едва заметно кивает и больше не задаёт никаких вопросов. Какой в них смысл, если Чимин честно не ответит ни на один из них?***
Людям свойственна странная привычка делать навстречу тому, как хочется. Вот вроде того, как когда говоришь друзьям снова и снова о том, что однажды возьмешь и заберёшься вверх по тарзанке, пролетев метры над пропастью, чтобы в груди горело, а слезы из глаз стучали по губам без остановки. Но вот проходят июни, один за другим. Одинаково жаркие, душные и зелёные. А ты всё еще сидишь в том самом кафе, которое открыл для себя лет восемь назад, тянешь из прорези в бумажном стаканчике молочный коктейль и только говоришь, говоришь и говоришь об этом, а исполняет твои желания кто-то другой. Тот, кто не говорит, а делает. И ты хочешь быть им, но почему-то не разрешаешь себе, только обещая, что еще одним июнем позже что-то обязательно изменится. Но вот правда в том, что ничего не меняется. Потому что нам кажется, что времени еще так много, не задумываясь о том, как много его мы уже потратили на пустые мечты. Большому, светящемуся городу исполняется одиннадцать часов вечера, когда Чимин даёт себе еще одно обещание, которое не сможет сдержать. — Я больше не буду давать шансы случайным знакомствам в барах, — заверяет он Тэхёна, опустошая второй бокал с чем-то оранжево-фруктовым, горько-цитрусовым и вкусным до ужаса. Его приятель закатывает глаза, не отворачиваясь, а затем недолго флиртует с новеньким парнишкой за стойкой, разводя его на бесплатные напитки. В половине первого, Чимина за руку уводит из бара четверокурсник с большими, толстыми мышцами на руках и накаченными икрами под узкими, тёмно-синими джинсами. Его зовут как-то по-простому и красиво. У него длинные волосы, которые легко оттягивать ногтями, надрывая корни до хруста. Его губы горят на чиминовых нежных, а густая слюна с привкусом горького ликёра. В переднем кармане штанов торчит пачка сигарет, а может твердая эрекция, и Чимину приятно и неописуемо хорошо от вязкой, алкогольной мысли, что он делает это с ним одними только поцелуями. — К тебе? — спрашивают у Чимина с колючим языком поверх его ключиц, надрывая кожу зубами. Мальчик мотает головой и сам не понимает в какую сторону. И новый знакомый похоже понимает это, как положительный ответ, потому что охуевшему водителю убера велит ехать к общагам. Откуда-то издалека, за мокрыми, беспрерывными касаниями требовательных губ до его шеи и ключиц, Чимин слышит надоевшую и приевшуюся «Attention» Чарли Пута, которую поставил на рингтон не он, а кто-то, о ком думать сейчас никак нельзя. Басы гитары бьют по ногам, и это волнует только самую малость, потому что грубая ладонь забирается под его рубашку и царапается тупыми ногтями по рёбрам. Он пропускает кажется больше трёх вызовов и успевает вызубрить первый куплет наизусть, когда оплата звенит мелочью у водительского руля, а старшекурсник заталкивает Чимина на пятый этаж, ни в коем случае не отпуская из рук тонкое, подтянутое тело маленького танцора. — Сосед? — пьяно дышит Чимину в ухо, скуля от желания поскорее избавиться от одежды. Мальчишка мямлит что-то, вроде «нет» и «английский» в одном предложении, и вдруг спотыкается о что-то длинное, неубранное с коридора. С трудом разлепляет влажные веки, опуская их вниз, где на него в ответ глядит пара чёрных, абсолютно трезвых и слишком знакомых глаз. Чонгук встает, отряхиваясь, и выпрямляется во весь рост, оказываясь неожиданно выше нового чиминового знакомого. В его пальцах мобильный с посаженной батарейкой и семью исходящими одному единственному контакту с ни разу неуважительной, но до ужаса волнительной подписью «Чимин-и». — Чонгу… — Чимин не успевает закончить, когда младший просто проходит мимо, не сказав ни слова. Истекает одна минута, после которой он стряхивает с себя чужие, тяжёлые руки и начинает бежать по тёмному коридору, трезвея с каждым следующим ударом забитого сердца. Но Чонгука нигде больше нет. Ни в его собственной комнате, ни вообще на этаже, ни даже в общежитии. А номер недоступен, потому что юноша посадил батарейку на бесполезные попытки дозвониться до человека, который был ему нужен, но которому, как оказалось, не был нужен он сам.***
Чимину кажется, что это нечестно. А еще, что ноет и скулит по серединке грудной клетки, заставляя часами скукоживаться внутрь себя, обвиняя в незаслуженных предательствах. Он не должен был Чонгуку те поцелуи, что достались случайной тени с мышцами из бара. Чонгук не имеет права на него обижаться. Еще меньше прав у него на то, чтобы вести себя так, словно ничего не случилось. Но это, чёрт возьми, происходит. И от этого больнее, чем ударившись локтем об угол прикроватной тумбочки по утру. Больнее в стократ. — Хён, передай корицу, — просит Чонгук, вытянув правую ладонь в сторону, растопырив худые пальцы в стороны. Очередь перед мальчишкой за кассой длиннющая, а кофе навынос горячий и с неимоверным количеством молока. Чимин крутит в руке баночку с пахнущим терпкостью порошком, и залипает на чонгуковы пальцы, которые от чего-то больше всего теперь хочется вложить в свои, отогреть и быть может, совсем чуть-чуть, подержать подольше. Чимина душит тесная водолазка, натянутая горлышком до самого подбородка. Под ней следы вчерашних мимолётных знакомств, те, что хочется забыть поскорее. Мальчишка зло пихает в чужую раскрытую ладонь баночку, слишком мало касаясь кожей до той, что в летнюю пору оказывается нестерпимо холодной. Чонгук медленно рисует щепотками на пенке россыпь звезд оттенка какао. Его сухие, светло-розовые губы сжаты до мелких морщинок. Адамово яблоко катается сверху вниз, и Чимин кусает себя за щеку, не решаясь наконец-то спросить, что так сильно хочется. — Где ты ночевал? — слетает с языка прежде, чем щелкает пластмассовая крышка стаканчика младшего. Чонгук кривится от сладости напитка, цокая. Не спеша поворачивается к Чимину, наклоняя голову вниз. Эта чёртова разница в росте. Чимин напрягает плечи, сводя их назад. Горлышко водолазки стягивает связки до выдуманных синяков. Дышать больше нечем, кроме душного запаха парного молока из прорези стаканчика. — А ты? — наконец спрашивает Чонгук, благодаря бариста за стойкой дополнительными чаевыми, и выходит на улицу, не дождавшись ответа. Кажется, ему и не хочется его слышать. Спросил только для того, чтобы не молчать. Чтобы Чимину стало еще паршивее. — Чонгук, насчет вчерашнего… — мальчишка догоняет лучшего друга, а пенка течёт по пальцам, слепляя их друг с дружкой, пачкая длинные рукава свитера. — Мне нужно встретиться с Тэхёном через десять минут, — перебивает его Чонгук, нарочито внимательно заглядывая старшему за плечо, как будто там его спасение от таких вот неудобных диалогов. — Увидимся, — отворачивается и уходит, а плечи тяжелеют с каждым шагом. И здоровый Чонгук вдруг показывается не таким уж и здоровым. Чимину безумно хочется догнать, обнять ладонями за обветренное лицо и вдохнуть лето самыми простыми и необходимыми словами, но вместо этого он только глядит ему в спину и вспоминает, что Тэхён вчера уехал из города до следующих выходных. — Ты знаешь, что нужно делать, — учит его жизни Хосок немногим позже, прикуривая у дружелюбной незнакомки у подъезда. — Что нужно сказать, чтобы всё исправить, и что можно сказать, чтобы сделать еще хуже. Но ты ведь всё равно сделаешь по-своему. Потому что, Чимин-и, ты самый очаровательный тупица из всех, что я знаю. Чимин опускает голову, когда мимо проходит большая компания. Ему от чего-то больше неуютно заглядывать в глаза знакомым. Ему больше неуютно в собственной коже. Слишком тесно и повсюду жжётся, как если бы изнутри завелись мелкие паразиты. А солнце печёт в голову, наказывая за то, в чем обвиняет Хосок. И пожаловаться некому и не за что. Потому что, если уж совсем честно, то виноват. Впервые, когда Чимин предположил, что, возможно, он нравится Чонгуку не просто, как близкий друг, ему было девятнадцать лет. Он помнит, что в тот день они переслушивали хиты Radiohead, заедали горячий чёрный кофе без сахара ванильным мороженым и думали вот это вот ни в коем случае не должно прекратиться. Чонгуку только исполнилось семнадцать. Он пережил первый болезненный разрыв и на пьяную голову попробовал незащищенный секс. Чимин решил, что тот до сих пор не протрезвел, когда юноша положил испачканную в мороженом ладонь ему под футболку и сжал пальцами чувствительную плоть, захватив когтями темно-розовые соски. Они оба неотрывно следили за влажными губами другого до тех пор, пока Тэхёну не показалось необходимым ворваться в комнату и взобраться сверху на Чонгука, жалуясь на нестерпимую жару. Чонгук поцеловал Чимина в первый и единственный раз в день своего выпускного в старшей школе. Чимин тогда смело заявил, что тот может просить у него в качестве подарка что пожелает, и Чонгук не стал размениваться на мелочи. Это был скорый, беспорядочный клевок в уголок чиминового рта в конце вечеринки, когда все были слишком заняты собой, чтобы обратить на них внимание. Чонгук держался сильными руками за низкие плечи лучшего друга, каждую секунду боясь, что тот вот-вот убежит со всех ног подальше. Но этого не случилось. Чимин только стоял на месте, как глупая тряпичная куколка, которую зачем-то понадобилось распороть и причинить немножко горько-сладкой боли. Ничего не случилось после этого. Они дружили так же придумано идеально, как и годы до этого. Чонгук оставался всего лишь лучшим другом. Чимин упорно игнорировал в себе яростное желание дать их дружбе шанс разбиться о громадные, небезопасные чувства. Проблема была не в том, чтобы рискнуть всем и броситься вниз, осмелившись испытать себя на прочность, потому что Чимин никогда не думал сомневаться в том, что там, внизу, Чонгук его обязательно подхватит. Просто большой и взрослый Чимин от чего-то решил, что два года разницы — это маленькая жизнь с пройденным опытом и копилкой знаний, и что чувствительный и эмоциональный Чонгук никогда не догонит его в этой, придуманной им самим, гонке. Но так случилось, что именно младший, в конце концов, оказался способен на взрослые поступки. — Ты мне нравишься, хён, — глупо и смело, а еще с такой беззащитной честностью во взгляде, что посреди улицы и с пятью градусами тепла в легких, Чимину оказывается нечем дышать. — Чонгук… ты мне тоже нравишься, — попытка превратить всё в шутку. Содрать ногтями со слов штукатурку и скрыть ложь в лице некрасивой улыбкой законченного слабака. — К чему это… — Нравишься так, что мне хочется тебя поцеловать, — выпаливает двадцатилетний парнишка, ступая ближе. Под толстой подошвой скрипят каштаны, а за прохудившейся тканью еще одной белой футболки с принтом дышит грудью запуганный человечек, которому безумно страшно совершать храбрые поступки. И, по правде, хочется сильно-сильно дать ему за это большую, заслуженную награду. Но не переливающийся золотом кубок или медаль на шею, а правду, которую заслуживает такая простая смелость. Только вот Чимину двадцать два, и он оказывается маленьким, неуверенным в себе и недоученным дураком, который клянется сам себе, что такого вот хорошего мальчика Чон Чонгука всё ещё не заслуживает. — Прости, Чонгук-а…. Однажды, Чимин наконец-то поймёт, что извиняется перед Чонгуком слишком часто. Однажды, окажется слишком поздно извиниться в последний раз за все эти пустые извинения, и на правду наконец-то ответить такой же очевидной правдой. — Как часто случается, что в жизни любишь всего один раз? — тем временем продолжает важный Хосок, щелкая пальцами по фильтру сигареты, стряхивая пепел. — Я имею в виду, каждый думает о своей первой влюблённости что-то вроде: «и больше ничего не надо», но после того, как нас бросают, закатывают в свежий асфальт, оставляя поверх груди отпечатки своей дорогой спортивной обуви, мы переживаем одну из самых сильных болей, чтобы проснуться одним утром и понять, что больше не хочется считать шрамы на сердце, а только прикрыть их чьими-нибудь мягкими ладонями. Тонкие, сухие губы юноши выглядят соблазнительно, освобождая между зубов мятный дым, что остаётся невидимым слоем на лице, перебивая запах лосьона после бритья. Точёный подбородок приподнимается, а взгляд устремляется наверх, где самолёт беспокоит золотистое покрывало созвездий, и Чимин еще раз завидует той, что научила Хосока думать такие мысли. — Я это к тому, что однажды Чонгук вырастет из тебя и твоих неоправданных страхов, и его обязательно полюбят в ответ, потому что он больше не тот зубастый коротышка, запутывающийся в ногах из-за неспособности правильно завязать шнурки на кедах. Это правда, что вы росли вместе. Он наконец тушит сигарету о спинку деревянной скамейки, заботливо смахнув с неё чёрный пепел. Поворачивается к Чимину и задаёт тот самый вопрос, который вдруг расставляет всё по своим местам: — Но тогда почему мне кажется, что из вас двоих вырос только Чонгук?***
Странно думать, что придет время, когда у тебя могут отнять что-то, что неизменно находилось рядом. Вроде любимой игрушки, которую мама однажды возьмет и бросит в большой, тесный мешок, чтобы безвозмездно отдать тому, которому нужнее. Ты вспомнишь про неё в один день, обыщешь каждый пыльный уголок, содрав с локтей кожу или попортив свежий маникюр, но огромная часть твоего детства окажется в детской другого ребёнка, незнакомого тебе, и, и быть может, совсем недооценившего бесценного дара. Только вот терять людей гораздо труднее. И переживается дольше. Иногда не переживается совсем. Чимин представляет себе, как однажды у Чонгука появится кто-то близкий, которому тот позволит оставлять на сильных плечах засосы, а на одной из полок шкафа свои шмотки, и ему становится совершенно понятно, что только представлять — уже невыносимо. Он стучится в ту дверь, за которой тот живет со своим ужасным соседом, но внутри оказывается только второй. На удивление опрятный, без запаха изо рта от привычки много курить электронные сигареты или поужинать дешёвым пивом из супермаркета. Его зовут Югём и он приглашает Чимина подождать на чонгуковой постели, извиняясь за то, что ему еще нужно переделать кучу домашней работы. Через тридцать минут Чимин обнаруживает несколько фактов: 1. Югём не курит даже электронные сигареты, а алкоголь ему категорически запрещает злобный тренер его футбольной команды, в которой он нападающий. 2. Он никогда не приводит девушек в их с Чонгуком комнату, потому что вот уже четыре года встречается с одной единственной, которая частенько сама приглашает к себе домой на несколько дней подряд. 3. Чонгук всё это время чернил имя соседа не потому, что тот был каким-нибудь козлом, а потому, что ему нужны были причины, чтобы напроситься к Чимину хотя бы на пару часов. — Я много про тебя слышал, — признается Югём, рисуя что-то в своём конспекте, — и, если честно, представлял немного по-другому. — Почему? Младший откладывает тетрадь в сторону, щелкая ручкой от неуверенности стоит ли говорить начистоту. Чимин больше не уверен, что хочет слышать ответ. — Ты красивый, — неожиданно произносит юноша без капли стеснения, и даже с маленькой улыбкой, — как он и рассказывал. Чимин подбирает горячие ладошки под бёдра, сминая в них толстое одеяло, которое Чонгук не додумался поменять даже к наступившему лету. Слушает дальше, что ему скажут. Нервничает, как будто бы в первый раз слышит о том, что Чонгук считает его красивым. Не в первый. И даже не во второй. Чонгук никогда не стеснялся ему об этом напоминать. — Только вот Чонгук всегда говорил о такой красоте, которая помогает крепче уснуть по ночам, понимаешь? Такой безусловно-честный и безопасный вид красоты. А у тебя она такая, что у слабых людей скорее всего дрожат коленки. Югём говорит, и в это же самое время достаёт из ручки стержень, тыча его концом себе в серединку ладони. — Она не помогает уснуть, а скорее лишает сна насовсем. И не за что говорить спасибо, потому что Югём ничего хорошего только что не сказал. Он достаточно явно упрекнул Чимина в том, что тот всё это время отрицал. А самое больное связано с тем, что совершенно очевидно, что Чонгук ему этого не рассказывал, а значит все читали его, как раскрытую книгу, и только один Чимин плохо различал большие, жирные записки о его лучшем друге. Чонгук так и не возвращается в общежитие, а Чимин больше не знает, что ему нужно от этой встречи, на которую он так надеялся этим прохладным вечером. Играть в дурачка всё это время было удобно, но теперь кажется, что это не просто безобидная игра, а второе лицо, которое так сильно не нравится окружающим его людям. А снимать не только больно, но и страшно. Вдруг, его настоящее больше никому не нужно? Он зачем-то выходит на улицу, а там Чонгук смеётся плечами и грудью навстречу их общей знакомой. Чимин очень хорошо помнит, как её зовут, а еще о том, что Чонгук ей нравится до дрожи, и она совсем не против секса на первом свидании. И это не должно удивлять, но удивляет. Это не должно болеть, но тем не менее дерёт легкие изнутри крохотными, заточенными зубами его верных паразитов. У Чимина кружится голова и ноги не хотят его больше держать. Та самая реальность, в которой Чонгук однажды не будет нуждаться в Чимине, становится слишком плотной, её почти что уже можно зацепить пальцами, и вот что: Чимин с ней никогда и ни за что не смирится. — Чонгук! — он подбегает к болтающей парочке, едва переставляя ватными ногами, — нужно поговорить. Младший разворачивается к нему, не скрывая своего удивления, и абсолютно непонятно, что происходит в его голове. Никогда прежде он Чимину ни в чем не отказывал, и Паку вдруг кажется, что это наконец-то случится теперь. — Пожалуйста, — но он знает какими словами зацепить посильнее, так что Чонгук быстро извиняется перед расстроенной девушкой и отводит Чимина в сторону, откуда шумит сухая листва из парка и звонко поют цикады. — Что-то случилось? У Чимина темнеет в глазах от злости на самого себя. И проносится такая длиннющая покадровая пленка из тех бесчисленных моментов, когда Чонгук должен был послать Чимина к чёртовой матери вместо того, чтобы, как теперь, забеспокоиться о своём глупом, не доросшем до него самого, хёне. Не заслужил — повторяет себе Чимин без остановки, кусая нежные, потемневшие губы, на которые Чонгук опускает глаза, и те блестят ярче, чем вылупившиеся первые звезды на небе, что поёт над их головами песнями неугомонных птиц. — Я не помню того дня, когда нам стало тяжело друг с другом только дружить, — начинает мальчишка, тяжело сглотнув, выпустив передние зубы из мякоти собственной губы, которая еще немножко и стала бы кровоточить. — Но я помню, как дико мне было страшно. А еще помню, как было страшно тебе. Помню о том, сколько раз хотел тебя поцеловать вместо того, чтобы просто слушать твою неразборчивую болтовню о том, как прошла вечерняя тренировка в зале. Мне снилось твое тупое лицо и руки, которые однажды вдруг, без предупреждения, стали в два раза толще моих. Тысячу раз я лежал в своей постели и представлял, каково это: ты со мной, вся правда наизнанку, и ты целуешь меня на ночь, а я бужу тебя утром, даже не задумываясь о том, чтобы сначала почистить зубы. Потому что уже видели другого в его худшем свете. И с каждой секундой у меня только и получалось, что влюбляться в тебя сильнее. Но главное, я так сильно боялся тебя потерять… я так чертовски сильно боялся представить себя без тебя даже на одно несчастное мгновение, что внушил эту больную идею нам обоим, где я не могу тебя любить, и ты меня тоже. Но у меня не вышло. Я не могу тебя не любить. Не получается просто потому, что это ты, Чонгук. Это ты и твоя тесная забота, которая порой не даёт мне дышать. Это твоя глуповатая улыбка и крошечная родинка под нижней губой, которая становится заметной, когда ты поднимаешь лицо и задумываешься о чем-то. Это твоя раздражающая привычка наклонять голову к правому плечу, когда ты в чём-то не уверен. Твои безвкусные белые футболки, что ты постоянно забываешь в моем шкафу и рыжие тимберлэнды, которые ты носишь сезонами. Это то, как ты смотришь на меня сверху вниз, и я ощущаю вокруг себя бетонную стену через которую не подступиться. Словно за мной стоит целая армия. Это твоё редкое «хён» в моменты, когда ты чем-то загружен и привычка почти всегда говорить неформально. Всё это и куда больше — это ты. Глупый, искренний, ни на кого не похожий. Маленький или взрослый. С мышцами или без них. Ты — не часть прошлого, которое пора отпустить. Мне нужно верить в то, что ты — моё будущее. Мне нужно знать, что я не использовал свой последний шанс в ту ночь, когда у тебя хватило смелости признаться, а мне не хватило и капли её на то, чтобы ответить тебе правду. Потому что, случись бы чудо, и вернись вдруг мы в ту минуту сейчас, я бы… — Ты мне нравишься, хён, — мягко достает до чиминового порозовевшего лица голос младшего. И когда он только успел подобраться так близко? Повторяет слово в слово, больше не переживая уткнуться носом в ледяное отрицание перепуганного лучшего друга, ведь в глазах Чимина остался лишь один последний страх: быть отвергнутым за то, что, в отличие от Чонгука, он двигался слишком медленно в своём долгожданном и стремительном желании быть неизменно старшим. Здесь нет ни детей, ни взрослых. Ни умных, ни глупых. Ни правых, ни виноватых. Здесь стоят два человека, что знают о другом самое постыдное и тёмное, но даже в это влюблены больше, чем об этом возможно пересказать. — Нравишься так, что мне хочется тебя поцеловать. У Чимина дрожат губы и крохотные камушки слёз в уголках глаз. Чонгук сейчас заставляет его переживать самый волнительный момент в его жизни еще один раз, но также и момент совершения самой большой ошибки. Только вот сегодня ему не нужно её повторять. Да и не хочется. Ни тогда, когда Чонгук берёт за руки, поглаживая большим пальцем родинку на тыльной стороне ладони, волнительно спрашивая: — Можно? Заглядывая тому в глаза, что всё это время не теряли надежду, Чимин хватается за чонгуковы запястья, наклоняя юношу чуть ниже, где его губы заговорят по его тёплой коже в отсутствии кислорода и лишних, переслащенных фраз. Потому что, спустя столько времени, Чонгуку всё еще хочется его целовать, а Чимин больше не видит причин врать и себе, и ему о том, что ему этого всего не хочется. — Я уже общипал себя, как курицу, чтобы заставить себя поверить, что это не сон, — пожалуется Тэхён через пару дней, закатив глаза на сцепленные ладошки друзей под обеденным столом. А когда Чонгук выйдет из комнаты, чтобы ответить на телефонный звонок, тот как обычно придвинется к Чимину близко-близко и задаст звонким шёпотом не новый вопрос: — Чонгук?! Почему? И как же правило не встречаться с парнями младше? Чимин только мягко улыбнётся и взглянет за его спину, где в пол-оборота к нему будет стоять Чонгук в дверном проёме, и также не сможет отвести от него взгляда, даже разговаривая по мобильному через километры о чём-то важном с абсолютно другим человеком. Моргнёт всего один раз, чтобы заставить себя поверить в то, что это настоящее и оно происходит на самом деле, потому что однажды перестали бояться. Укусит себя за нижнюю губу, что порозовела от частых и продолжительных поцелуев, и ответит самое непридуманное и честное: — Потому что это Чонгук.
