Голодные игры

      Я просыпаюсь и первое мгновение не могу понять, где нахожусь; потом вспоминаю. Это дом Стива Мура, моего спасителя, опекуна и работодателя, а я заснул за его столом, прямо на бухгалтерской книге. Стив торговец, и я веду учет его финансовых дел. Еще год назад я не был с ним знаком, это было всего лишь имя из списка, который я отыскал в бумагах отца и переписал для себя на всякий случай.       Случай не замедлил представиться.       Отец с раннего детства растил нас с Дином как профи — так поступали многие в нашем дистрикте, а еще во втором и пятом, — но не затем, чтобы мы стали победителями и жили безбедно до конца наших дней, о нет. Он, как и Стив, — участник Сопротивления, но, в отличие от того, боец, и воспитывал нас по своему образу и подобию. Там, где другие разбрасывали листовки и по крупицам собирали необходимые Дистрикту-13 сведения, Джон Винчестер готовил самую грандиозную диверсию за последние семьдесят четыре года.       Семьдесят четыре года — именно столько длится кровавый фарс под названием Голодные игры. С тех пор как Капитолий подавил восстание дистриктов и стер тринадцатый дистрикт с лица земли — ну, или позволил всем остальным так думать, — каждый год юноша и девушка от каждого из двенадцати дистриктов отправляются на специальную арену, чтобы сражаться и умирать, пока не останется лишь один. Трибуты, так их называют, и так Капитолий напоминает нам, что мы проиграли.       Отец хотел, чтобы мы вызвались добровольцами на Жатве, где выбирают трибутов, попали на Игры и разнесли арену ко всем чертям, объявив о начале нового восстания, — если, конечно, наши имена не выпадут раньше. Точнее, отец хотел, чтобы это сделал Дин, я был лишь запасным вариантом, хотя готовил он нас одинаково. Потому что даже он не в силах предугадать жребий, что выпадает на Жатве: разумеется, идеально было бы, если бы Дин вызвался в последний год, когда ему стукнет двадцать один, но уже начиная с двенадцати лет мы должны были знать и уметь все, чтобы выжить и победить. Чтобы потом, скорее всего, погибнуть, когда Капитолий спохватится и сам уничтожит арену.       А я никогда не хотел становиться жертвенным агнцем. Я точно знал, что мои способности лежат гораздо дальше, чем расходный материал в котле войны, что мои мозги послужат повстанцам куда лучше, если останутся в черепе.       И я сбежал.       Я до сих пор помню гневный голос отца, его ультимативное: «Если выйдешь за эту дверь, то не возвращайся!» — и лицо Дина, вставшего между нами, вбившего себя, точно цепь между стремящимся в море кораблем и тяжелым якорем. Или, скорее, клей, которым он так старался удержать разваливающиеся осколки нашей семьи, не замечая или не желая замечать, что осколки давно обтрепались и уже никогда не совпадут, не сложатся в единое целое.       Тогда я долго смотрел на них — наверное, больше на Дина, чем на отца, потому что чувствовал себя виноватым, что бросаю и его тоже, — и вышел из дома, не оглянувшись. Кажется, Дин выбежал следом, но я умею прятаться не хуже него, так что он меня не нашел.       Сначала я собирался добраться до Дистрикта-13, но от первого это долгий путь, к тому же оказалось, что большая часть проходов, указанная на карте отца, либо закрыта, либо охраняется. Что сказать, видимо, карта серьезно устарела. Так я застрял в четвертом дистрикте — не самый плохой вариант: тепло и море под боком, к тому же здесь живет уйма народу и легко затеряться, если знаешь как. Я знал. А потом я пришел в дом к Муру, который помог мне внести нужные данные в базу, выправил документы и представил своим племянником, пасынком покойной сестры, жившей на противоположном конце Дистрикта. Понятия не имею, была ли у Стива сестра на самом деле, но вопросов никто не задавал.       — Сэм, ты еще не ложился? — доносится сзади тихий голос Джесс.       Я поворачиваюсь на стуле, вижу ее, стоящую в дверном проеме, и у меня перехватывает дыхание. Какая же она красивая, даже сейчас, со спутанными волосами, чуть припухшим со сна лицом и в просторной ночной рубашке, похожей на колокол, скрадывающей ее изящную фигуру. Когда я увидел ее впервые, то подумал, что мне мерещится — потому что не бывает на свете такого совершенства. Целый месяц пялился на нее, как дурак, при каждом удобном случае, потом набрался храбрости и пригласил на прогулку, а Джесс рассмеялась и сказала, что да, конечно, но чтобы я не забывал, что для всех я — ее кузен. И поцеловала.       Я думаю, как же мне повезло, что Стив был не против наших отношений, иначе жизнь под одной крышей с Джессикой быстро стала бы невыносимой.       Джессика снова окликает меня, и я понимаю, что, задумавшись и засмотревшись, забыл ответить.       — Нет, задремал вот за работой, — поясняю я, кивая на книгу. — А ты чего не спишь?       Джессика молчит, лишь смотрит на меня блестящими глазами, и я понимаю: глупый вопрос.       Как можно спокойно спать, если завтра — День Жатвы?       Мы стоим в очереди таких же, как мы, парней и девушек, мальчишек и девчонок — бледных, тщательно умытых и причесанных, в своей лучшей одежде, — и медленно продвигаемся к столам, где у нас берут кровь для жребия. И над всеми витает облако страха, такого плотного, что его, кажется, можно потрогать. Как ни странно, но я не боюсь, вернее, мой страх другого рода, нежели был всегда. Прежде я боялся, что вытащат имя Дина или мое собственное: потому что еще рано, мы еще не готовы, отец еще не всему нас научил, мы еще недостаточно выросли, нам не хватит силы и роста — но больше всего я боялся того, что придется сделать по плану отца. А теперь… да, я рассчитывал, что доберусь до тринадцатого дистрикта и навсегда забуду о Жатве, но раз уж судьба распорядилась иначе, то так тому и быть. Я знаю, что если жребий выпадет мне, я смогу выжить, и победить, и вернуться — пусть даже для этого придется убивать. В конце концов, отец ведь к этому меня и готовил.       Я ободряюще сжимаю руку Джесс и легонько целую ее в щеку.       — Не волнуйся, — говорю я, — Твое имя впишут сколько, пять раз? Мое — на один больше. Шанс, что выберут кого-то из нас, совсем маленький, тем более что мы не берем тессеры, в отличие от других.       Джесс кивает и слабо улыбается мне, затем ее лицо мрачнеет.       — Да. Я слышала, что Мэри взяла тессеры на себя и мать, теперь ее впишут пятнадцать раз. Это ужасно, Сэм! И несправедливо. Она меняет свою жизнь на еду!       — Ну, если бы она этого не сделала, то зимой наверняка умерла бы с голоду вместе со своей матерью. А так, может, ей повезет, и она проживет еще год.       Мне не нравится, куда нас завел этот разговор, поэтому я лишь еще раз целую Джессику напоследок, перед тем как нас разделяют. Юноши идут влево, девушки — вправо. Большая площадь перед Дворцом Правосудия забита до отказа, и это даже не все дети Дистрикта. Жатва начинается рано утром с самых окраин, потом все собранное дополнительно помечают названиями поселков и свозят сюда, в центральный город, и если трибут оказывается не местным, за ним посылают автомобиль.       На ступенях Дворца Правосудия высится ряд стульев и два стола со стеклянными шарами, почти доверху набитыми бумажками. На этих бумажках — наши имена и капелька крови, подтверждение того, что мы это действительно мы. Хотя… я ведь впервые не я, а некий Сэм Вессон. Я бы улыбнулся этой иронии, но атмосфера всеобщего страха и меня заставляет нервничать. Кажется, я даже начинаю потеть.       А ведь лет еще десять назад здесь вообще никто бы особо не волновался: в четвертом дистрикте, так же как в первом и втором, не было недостатка в профи, поэтому на игры всегда отправлялись добровольцы. Но потом Капитолий решил закрутить гайки, поднял нормы, урезал плату — и люди начали голодать. А на пустой желудок никакого профи не натренируешь.       Наконец на ступени выходят мэр Штейн, сопроводитель трибутов Ферг Кроули и наставник Кас. Я понятия не имею, какая у него фамилия — и даже не уверен, что ее кто-то еще помнит, — знаю только, что двадцать лет назад он выиграл Голодные игры и что он постоянно пьет. Была еще одна девушка, Ханна, которая победила лет пять назад, но в прошлом году она погибла в Капитолии, куда приезжала на какое-то торжество по приглашению президента. Говорили, что ее сбила машина, но я сомневаюсь.       Итак, первым выступает мэр, который долго и нудно рассказывает о подавленном восстании, о мудрости и великодушии Капитолия и тому подобную чушь. Потом мы слушаем гимн, и вот выходит Кроули. На нем костюм глубокого винного цвета, расшитый золотыми узорами, золотые туфли и трость, волосы выкрашены в темно-бордовый, и кажется, будто ему разбили голову.       — Я рад приветствовать вас всех в этот знаменательный день! — декламирует Кроули и ослепительно улыбается. На его щеке что-то сверкает; я приглядываюсь и понимаю, что там тоже выложен узор из красных и золотых кристаллов. — Поздравляю с Голодными играми! И пусть удача всегда будет на вашей стороне!       Он говорит что-то еще, но я уже не слушаю; я ищу глазами в толпе Джесс. Вот она, стоит, натянутая как струна, чуть возвышаясь над сверстницами. Она у меня высокая. Джесс тоже смотрит на меня — я тоже высокий. Мы держим друг друга взглядами, пока на площади не воцаряется абсолютная тишина; тогда я вновь поворачиваюсь к ступеням.       Время тянуть жребий.       — Дамы вперед, — напевно провозглашает Кроули и вальяжно подходит к девичьему шару. Он опускает руку внутрь, вертит кистью, перемешивая бумажки, и вытаскивает один листок. Разворачивает его и возвращается к микрофону, чтобы огласить имя. Когда он открывает рот, возникает ощущение, что я оглох — настолько тихо, кажется, люди даже не дышат. И тогда Кроули произносит: — Джессика Мур.       Оглушенный, я медленно отворачиваюсь от ступеней. Джесс стоит неподвижно, до нее как будто не дошло, что выбрали ее. Но вокруг нее уже образуется пространство — другие отодвигаются, теснясь и толкаясь, боясь заразиться ее неудачливостью. Джесс поднимает на меня растерянное лицо, а я не могу пошевелиться.       Надо вызваться добровольцем! Надо вызваться, когда выберут юношу, помогать ей на арене… а потом умереть, чтобы она выиграла. Неужели все закончится так? Неужели все было зря: побег, гнев отца, обида Дина? Я все равно умру на Играх?       И поэтому когда Кроули объявляет мое здешнее имя, я даже не удивляюсь. Все правильно, все так, как и должно быть. Я спокойно иду к ступеням, и все расступаются, пряча глаза. Я замечаю, что кое-кто косится на Стива Мура — еще бы, потерять в один день и дочь, и племянника! Ловлю его взгляд и вскидываю правый кулак. Мы еще повоюем!       Поднимаюсь на сцену и становлюсь рядом с Джесс. Начинает играть гимн, и моя рука будто по своей воле находит ее руку, и мы переплетаем пальцы. Я знаю, что все это снимают, что весь Панем видит, как двое обреченных держатся за руки, но мне плевать.       После всего нас под конвоем ведут в Дворец Правосудия и оставляют в одной комнате — видимо, им уже сообщили, что мы «родственники». Когда охрана уходит, Джессика выдергивает руку и ковыляет к дивану, плюхается на него и утыкается лицом в колени. Я не знаю, как ее утешить — никаких слов на это не хватит, любая ласка бессмысленна перед лицом смерти.       — Только не плачь, — вдруг говорю я, и Джесс удивленно вскидывает голову. — Нас будут снимать, — поясняю я, — не дай им понять, что ты раскисла. Обойдутся.       Она долго смотрит на меня, затем кивает и вытирает глаза тыльной стороной кисти.       Вскоре приходит Стив. Первым делом он кидается к Джессике и обнимает ее, гладит по волосам, прижавшись губами к макушке. Я отхожу к окну и отворачиваюсь, давая им побыть наедине. Толпа на площади рассеивается: Жатва окончена и счастливые родители разбирают детей по домам. Готов спорить, в их головах крутится одна-единственная мысль: «Не сегодня». Несколько минут спустя я ощущаю рядом чье-то присутствие и вновь поворачиваюсь к комнате. Джессика все там же, на диване, а рядом со мной стоит Стив. Он смотрит на меня, потом вдруг приближается и стискивает в крепком объятии.       — Я не стану просить тебя жертвовать собой, — торопливо шепчет он, — но присмотри за ней, ладно? И если что… — Стив запинается, и я благодарю всех богов за то, что не вижу выражения его лица. — И если что, убей ее быстро. Пожалуйста.       Стив отстраняется, и я киваю, с болью замечая, что он будто постарел разом на десяток лет.       — Обещаю, — говорю я.       В дверях появляется миротворец — время вышло. Джессика вновь обхватывает отца руками, прижимается к нему всем телом, а я чувствую странную пустоту, словно в комнате чего-то не хватает. Не стоит себя обманывать: я знаю чего. Здесь должен был стоять Дин, он должен был напутствовать меня и обнять на прощание. Но если бы Дин был тут, он вызвался бы добровольцем вместо меня, это уж точно. И я совсем не уверен, что хотел бы этого.       От Дворца Правосудия до станции мы едем на машине, поездка занимает всего несколько минут. Платформа кишит репортерами, и я выпрямляюсь во весь рост. Хорошо, что Джессика больше не плачет — перебьются без лишней драмы. Мы останавливаемся в дверях вагона, дожидаясь Кроули, который встает между нами и по-отечески приобнимает нас за плечи, улыбаясь в камеры. С трудом подавляю желание стряхнуть его кисть. Наконец мы заходим внутрь, и поезд трогается.       Нас с Джессикой разводят по отдельным купе, и я пользуюсь случаем, чтобы помыться и переодеться в специально приготовленную для трибутов одежду. Как я и думал, они подготовили несколько размеров, поэтому находится кое-что и для меня. Бобби часто рассказывал нам с Дином про поезд, про Капитолий, про Тренировочный центр, и я собираюсь воспользоваться этой роскошью по максимуму — пока могу.       Я почти успеваю задремать на мягкой кровати — мягче, чем та, на которой я спал у Мура, и намного мягче той, на которой я спал у отца, — когда в дверь стучится стюард и приглашает меня на ужин. В столовой никого, поэтому я выбираю место за столом по себе вкусу. Через пару минут появляется Джесс, ее сопровождает Кроули и улыбается так масляно, что мне немедленно хочется разбить эту ухмылочку. Когда они входят, я встаю — я читал, что это знак уважения, — и Кроули начинает буквально светиться от удовольствия. Небось ожидал, что мы станем рычать и рвать еду руками.       — А где Кас? — неестественно высоким голосом спрашивает Джесс.       — Он устал и прилег отдохнуть, — отвечает Кроули, и я по его тону понимаю, что Кас напился до беспамятства — как всегда, — и что Кроули весьма рад, что Кас сейчас не с нами. Не могу сказать, что не согласен.       Джессика сидит перед пустой тарелкой, пока я с энтузиазмом накладываю на свою всего понемногу.       — Надо есть, — украдкой шепчу я, — иначе не будет сил.       — А зачем? — вяло спрашивает Джессика, и я чертыхаюсь про себя. Ну да, это же меня с детства готовили к Играм, не ее. Я наклоняюсь к ней, приподнимаю пальцами ее подбородок и заглядываю в глаза.       — Чтобы выжить, — со всей убедительностью отвечаю я. — Хотя бы попытаться.       Не знаю, насколько это подействовало, но Джессика начинает есть.       После ужина мы переходим в другое купе, чтобы посмотреть по телевизору обзор Жатвы в Панеме. Могу поспорить, то же самое сейчас транслируют в каждом дистрикте, чтобы все знали, кого отобрали трибутами.       Как обычно, начинают с церемонии в Дистрикте-1. И когда я слышу знакомый голос, выкрикивающий: «Я доброволец!» — у меня темнеет в глазах.       Я не могу смотреть, не могу слушать, не могу дышать.       Это Дин.       Дин будет одним из трибутов.       Внезапно я вспоминаю, что у Дина недавно был день рождения, и это последний год, когда он может участвовать в Играх. Ну естественно, он не мог не вызваться — такой ведь у отца план. Почему мне это не пришло в голову?       Хотя… ну пришло бы, и что? Жребий все равно пал на меня, неважно, помнил я об этом или нет.       Вместе с Дином на Игры попала Джо Харвелл. Я ее знаю — заводная девчонка, мы дружили в детстве и вместе облазили все горы вокруг нашего города в Дистрикте-1. Ее мать, Эллен Харвелл, держит бар, и миротворцы обычно ее не трогают. Эллен недолюбливает отца и на короткой ноге с Бобби — и уже за одно это мне симпатична.       Я со стоном откидываюсь затылком на спинку дивана и закрываю глаза. Расклад — хуже некуда. Мало того, что на Голодные игры попали две девушки, одна из которых мне небезразлична, а другую я люблю, так еще и Дин…       Самое ужасное в этом не то, что сбылся мой давний и неотвратимый страх. Самое ужасное — я не в силах предугадать, как поведет себя мой брат.