Крышесносное

      Раздражение копилось внутри густым комком. К нему вплетались судорога от предутреннего холода и ноющий пустой желудок.       Псих крепче обхватил себя руками, чтобы унять дрожь. Зубы начали постукивать. Слишком холодным выдался июль, злой и мстительный, способный ни за что отхлестать тебя по лицу порывом ветра и истрепать волосы до состояния соломы.       Псих свернул с широкой улицы в маленький переулок. Всего пара метров — и из глянцевого города попадаешь в какое-то захолустье со страхолюдскими домами из обшарпанного кирпича. Мимо, шатаясь и выкрикивая разные глупости, пронеслась компания хорошо отдохнувших личностей. Псих отступил на три шага в сторону и ещё раз мысленно уничтожил Хованского.       Телефон уже два раза трясся в кармане от вибрации, но после шестого звонка Псих зарёкся брать трубку. Устал разбирать слова в бормотании, вдобавок приглушённом басами дабстепа. Вроде бы привык к этому особому выговариванию некоторых букв, а всё равно мало что понял из этих пьяных звонков. Какие-то упрёки в том, что он тухлый задрот, не может просто расслабиться и что-то там ещё, перебиваемое матом.       Пальцы успели уколоться стержнем ручки и измазаться в повидле из раздавленной булочки, пока Псих на входе искал в рюкзаке паспорт. Наконец, получив одобрение охранника, скрипнул зубами и со вздохом представил, как будет пробираться сквозь дёргающуюся в очень отдалённом подобии танца толпу. По ушам бил навязчивый мотив про тающий лёд, совсем близко от лица пронёсся чей-то локоть. Веселье Безумие было в самом разгаре, обдавало жаром промёрзшего Психа.       Схожее чувствует рыба на сухом песке. Выбросило из зоны комфорта.       Псих вздрогнул, когда ему на кроссовок шмякнулась долька яблока, слетевшая у кого-то с коктейля. Дальше последовало ёмкое ругательство и скользкий взгляд взмыленной девицы.       Сразу захотелось ретироваться — вновь на широкую улицу, в холод, глотнуть свежего воздуха. Поджав губы, Псих прижался к входной двери, пытаясь найти глазами Хованского, и вдруг услышал знакомое «эй!» с углового диванчика.       Хованский сидел с отставленным стаканом пива, одной рукой подперев голову, а другой вырисовывая непонятные узоры из лужицы на столе. В игре бликов и теней на красно-коричневых стенах выглядел он слегонца протрезвевшим и усталым. Но, подняв взгляд, улыбнулся ехидно-довольно. Добился ж своего.       — Ты! — почти выплюнул Псих с гневом, стараясь перекричать музыку. Он резко стукнул руками по столешнице, навис над Хованским. — Какого ты объявляешься посреди ночи?       — Так, не грузи меня, — лишь медленно произнёс в ответ и протянул стакан. — Хлебни сначала.       — Сам допивай эту мочу, — поморщился Псих.       Навязывание Хованом алкоголя — ещё одна распространённая причина раздражения.       — Больше предлагать не буду, — через пару секунд стакан был осушён и смят. — Так чего мы психуем, друг мой?       И Псих выложил Хованскому всё про ледяной ветер, засранный переулок, шумный бар и отчаянное желание спать.       — Но всё равно пришёл ведь. Добровольно к тому же, не забывай. Боялся меня расстроить, да? — протянул, как котяра, которого прямо хочется за шкирку взять. Так ведь оцарапает.       Псих вначале послал Хованского, не указывая направления, а затем почти беззлобно признался, мол, не ожидал, что всё будет настолько хреново. И промолчал о том, что инстинктивно-подсознательно желал этой нелепейшей встречи.       Хованский тяжело поднялся.       — Слушай, давай подышим немного.       Они шли по грязной дороге, перешагивая через бутылочные осколки. Псих задрал голову к светлевшему небу дремавшего города и поджал губы.       Встретил, называется, Хованского, впервые за две недели… Того мотало непонятно где, по неизвестным Психу делам, и вдруг вуаля — приснопамятный пьяный звонок среди ночи. И ещё. И ещё.       Да, вначале он их не скидывал. Вслушивался, лишь изредка огрызаясь, внимал так, словно это было любовное признание в стихах. И вскоре, захлопнув крышку ноутбука, полез под кровать в поисках тёплых джинсов. Дальше известно — ночь, улица, горящая вывеска взамен фонаря, Хованский.       — Неужели никто не полез к тебе знакомиться? — в тишине.       — Нет, почему. Просто я всех послал, — флегматично.       Псих умолк, не зная, что ответить. Тупо уставился на дорогу перед собой, поспевая за Хованским.       «Только ты и я» — слишком приевшееся, слишком сентиментально для Хована.       — На сегодня бухла хватит, — и после короткого зевка: — Пойдём-ка лучше, покажу кой-чего.       Псих только хмыкнул, не зная, чего ожидать. Хованский поднял брови и играючи поманил его пальцем в другой переулок.       Слабо позвякивал дубликат ключей, когда Хованский колдовал с замком на высокой решётке, отделяющей вход на крышу. Дом был страшным, из разряда таких, где на стенах маркерами выведены занимательные факты о жильцах, а на ступеньке лестницы лежат дохлые мыши. Псих морщил нос, но терпел.       — Замок сменили, суки, — прошипел Хованский, слегка стукнув по решётке. — Ничего, сейчас прорвёмся.       Глаза Психа всё больше округлялись, пока Хован выкладывал простой план. Вроде ничего сложного, однако вся эта эквилибристика совсем не шла на периодически засыпающий мозг.       Залезть по решётке до верхнего пролёта ему удалось легко, однако пробраться через перила к ступенькам — задачка, впускающая страх сорваться.       — Да чтоб тебя с твоими идеями! — рыкнул Псих, занося дрожащую ногу.       — Только не говори, что тебе жалко единственные штанцы, — усмехнулся Хованский. — Тащи свой зад наверх.       Он как-то ловко подсадил Психа, помогая пролезть через прутья перил. Руки Хована на Психовых ягодицах — картина предательски знакомая и до сих пор смущающая. Колени больно чиркнули по бетону, но Псих всё же смог втащить ноги на ступеньки.       — Ну вот, видишь, не зассал, — подмигнул Хованский и сам повис на решётке. За несколько секунд просунул ноги в пролёт и схватился за холодную ладонь Психа.       Дверца на крышу распахнулась от удара ботинком. Чуть пригнув голову, Псих вылез на красную черепицу. И будто забыл про сквозной ветер и замёрзший кончик носа. Раннее утро отдавало свежестью, чем-то ободряюще-пьянящим. Солнце сияло непривычно ярко для четырёх с хвостиком часов, и Псих подставил ему лицо, прикрывая веки.       — Кайф, — Хованский расслаблено разлёгся на крыше, уставился вверх. — Эй, Псих, а оно похоже дилдак, — ткнул в продолговатое облако и усмехнулся.       Псих не ответил. Он глубоко вдыхал бодрящий солнечный воздух, который возрождал в нём такое детское счастье лету. Вспоминались фильмы, где счастливчики, покорившие горные вершины, с победным криком раскидывали руки, как крылья. Но боязно пока было сделать больше двух шагов по черепице, слишком угрожающе выглядела пропасть двора-колодца. Псих присел на корточки рядом с Хованским и положил подбородок на ладони.       — А это… Это похоже на кого-то психанутого, — указал на круглое облако с дыркой посередине, напоминавшей раскрытый в гневном крике рот.       — Ну тебя… — Псих огрызнулся, почти улыбаясь, ещё немного сонный и в то же время очарованный, странно умиротворённый после неспокойной ночки.       Город, такой любимый и одновременно невыносимый, смягчал свои тона на рассвете, наполняя всё вокруг особыми цветами и музыкой. Прекрасными чудились даже два разноцветных голубя, что курлыкали на закоптелом мангале, притащенном сюда некими любителями экстремальных шашлыков. Красное кольцо крыши с торчащими трубами кружило голову, на чуть-чуть вырывая из реальности. И бессонная ночь тут была ни при чём.       С высоты виднелись старинные дома со шрамами и витиеватостью прошлых веков, окна блестели прозрачными леденцами. Где-то невдалеке искрилась река со спящими на ней катерами.       А рядом лежал жмурящийся Хован. В волосы ему в красках рассвета прокрался медный оттенок.       — Доволен, что я тебя вытащил, а, Псих? — сегодня Хованский был менее язвительным и куда более улыбчивым.       Приподнявшись на локтях, он пробежался пальцами по черепице:       — Воркуем тут на крыше, как два пидора…       И хищно-насмешливо полез в лицо, дразнясь. Разморенный Псих не успел возмутиться очередной Хованской выходкой. И даже в лучшем антураже ромкома, под куполом небосвода, поцелуй вышел обыденно мокрым.